Особая мама: «Сын взглянул в глаза и сказал: "Не надо бояться. Мама храбрая"»

Лия Сергеева носила третьего ребенка – сына Серафима – без проблем и осложнений, хотя до этого у нее было два кесаревых сечения. Но на седьмом месяце беременности вдруг почувствовала легкое недомогание. Близкие уговорили ее обследоваться – и... разрыв матки. И Лию, и малыша успели спасти, но Серафим перенес инсульт. Лия, занимаясь реабилитацией сына, нашла уникальное место, где малышу становилось лучше — пляж с лечебным чёрным магнитным песком в поселке Уреки в Грузии. Теперь там находится реабилитационный центр, который открыла Лия. О том, как это было, она рассказала нам.
Особая мама: «Сын взглянул в глаза и сказал: "Не надо бояться. Мама храбрая"»

История моего особого материнства – это история принятия и отрицания. Наверное, ничто так не сковывало и не освобождало меня одновременно. Ни в одного из своих детей я не проникала настолько глубоко, ни с кем не переплеталась так тесно, никем не жила так больно, страшно и напряженно или, наоборот, нараспашку счастливо,  как со старшим сыном. Серафим.

Мы с тогда еще будущим мужем опоздали на поезд до Пскова, хотели поехать в Печоры. И уехали в Серафимо-Дивеевский монастырь. Впервые. В ушах настойчиво билось: «Я всегда буду рядом. Ты приедешь ко мне с сыном». Ничего себе! С каким еще сыном? Я разведена, у меня две дочери. Этот парень — ну кто его знает, что с ним в итоге получится.

В итоге получилось вот что: мы расписались, обнаружили две полоски, обвенчались и ждали сына. С момента его появления в нашей жизни мы звали его Серафим. Не было никаких сомнений, что это мальчик, даже до УЗИ, и уж тем более сомнений в том, что он Серафим. Вот только ни на январь, ни на август ПДР не попадала (15 января и 1 августа  – дни почитания святого Серафима Саровского).

В новогодние каникулы я то и дело чувствовала небольшое головокружение, иногда потягивало живот, но и срок уже почти 7 месяцев. Врач предложила мне госпитализацию: 

– Вам нужно лечь на сохранение, недельку полежите, отдохнете.

– Ну какая больница, – отмахнулась я,  –  детям скоро в школу, да и дом весь на мне.

В тот день приехала в гости моя бывшая няня – грузинка Нино.

– Вот, – говорит, – купила тебе ночнушку и тапочки, надо уже сумку в роддом собирать.

– Нино, так ведь еще два месяца с лишним!

Весь вечер я делала что угодно, только бы не ехать в больницу. Выгуливала мужа по центру Москвы с обязательным посещением всех возможных храмов, торговых центров, кафешек и прочим осмотром достопримечательностей – только бы не ложиться на сохранение. Но муж был  непреклонен: «Поедем домой, если тебя не положат в больницу. А если положат – поеду я один».

Я сдалась. Мне первым делом сделали УЗИ – нужно было проверить толщину шва, ведь меня ждало уже третье кесарево. Швы были пределах нормы.

А через сутки на повторном УЗИ окажется, что шва нет вообще, матка разорвана, мы... умираем. Сын и я. И это будет 15 января – день памяти святого Серафима Саровского.

Ночью перед этими событиями я буду спокойно  писать смс-ки мужу, что мне кажется, в этот день что-то изменится навсегда, я так чувствую. А в полдень меня  увезут в операционную и экстренно разрежут, вытащив крошечного мальчишку, который чуть не погиб во мне. Который страшно поврежден. Который неизвестно, жив ли вообще. 

Так начиналась боль. Мне казалось, слезы не закончатся никогда.

Я чувствовала такую вину, что не понимала, как у меня хватает совести дышать и жить, я причинила боль всем, я всех подвела, из-за меня теперь испытывает сильнейшие боли ни в чем не повинный малыш, страдает мой муж (а это его первый, долгожданный ребенок, сын), я не понимаю, что говорить старшим детям, это я во всем виновата, я не знаю, как дальше жить...

Каждый день мы узнавали новости. Я помню, как муж подставил руку под мою спину, потому что меня пошатнуло от очередной новости: легкие не раскрылись сразу, была введена двойная доза лекарств, пока всё это происходило, умирал мозг.  Произошел инсульт. Порок сердца, необходима срочная операция. Нужно перевозить в другую больницу на реанимобиле под аппаратом искусственной вентиляции легких.

Мне казалось, в тот момент я жила с аквариумом на голове. Это всё происходит где-то вне меня. Это не со мной. Где-то снаружи кто-то что-то говорит, а я не понимаю. Какая операция на сердце? Ему пять дней, он весит кило четыреста! Операция сегодня? Как? Как только нас выписали из больницы, мы тут же унеслись в Дивеево с двухмесячным Серафимом к его святому – Серафиму Саровскому.

Первые полтора года мы жили на пороховой бочке с тревожным чемоданчиком.

Наша жизнь происходила в режиме диагностика-очередная болячка-больница-реанимация-реабилитация-что делать-куда-бежать-оформление инвалидности и тому подобное.

Бывало, что Серафим просыпался в прекрасном настроении с утра, а в обед у него было 40.4, черные губы, судороги. Я хватала ребенка, тревожный чемоданчик со всем необходимым для госпитализации и неслась в больницу.

Посмотрев на это, все та же няня Нино сказала:

– Давай, я заберу старших девчонок на лето в Грузию! Вы хоть чуть-чуть отдохнете.

Всё детство моим старшим дочерям обещали, что если они будут хорошо себя вести, хорошо учиться и слушаться маму, то их заберут в Грузию, поэтому идею Нино дочки встретили с восторгом – заслужили, значит. 

Мы прилетели в июне 2016 года всей семьёй в Тбилиси, чтобы выдать девочек Нино, и улетели обратно. В августе мы прилетели снова, чтобы уже забрать их обратно в Москву, но у нас впервые за последние годы было несколько дней отпуска. И опять же Нино спросила, а чего это мы торчим в такую жару в Тбилиси, если можно съездить на море.  Куда? Да куда угодно – хоть в Батуми, хоть в Кобулети, хоть в Уреки. 

Я что-то слышала про пески в Уреки, к тому же вспомнила, что моя московская знакомая открыла там отель. «Отлично, заедем в гости!» — подумала я. 

В первый же вечер мы пошли гулять по набережной и обнаружили кабинет массажа и лфк. Решили, что заодно продолжим реабилитацию Серафимки прямо здесь.  Мы закапывали малыша в черный магнитный песок, купали в море и в бассейне, делали массаж, и...

Он вдруг начал нормально спать. Повторял по пять новых сложных слов в день: ребенок, мальчик, тяжелый, полтора годика — это было просто невероятно! У него нормализовалось пищеварение, а ведь это было такое мучение, после всех курсов антибиотиков во всех больницах. Он набрал вес. Перестал  выдавать аллергию на ряд продуктов. Больше активничал, смеялся, пытался есть ложкой.

Я носилась с выпученными глазами и трясла урекских врачей: «Ну надо же, а! Место-то какое, оказывается, потрясающее, с ума сойти! А почему про него ничего не известно? Есть тут вообще что-то для детской реабилитации?»

«Вай ме!» –  было мне ответом. При коммунистах было, а сейчас ничего нет.

Отели, рестораны, аптеки, магазины, карусели. Два санатория. В одном золото на мраморе, и вон там песочек, идите, закопайтесь. По цене нормальной иномарки за неделю проживания. В другом — разодранные кушетки, трещины в стенах, туалет системы «дырка в полу», зал лфк, массаж и ванны, всё это родом из девяностых, если не из восьмидесятых. Вся реабилитация.

И я вдруг начала доказывать мужу, что здесь должен быть детский реабилитационный центр. Как угодно, мне все равно как, но это место обязано лечить детей, у него нет других вариантов. Муж крутит пальцем у виска: придется же сюда переезжать, у него работа, у детей старших – школа, мы только достроили в черте Москвы дом.

И вдруг Серафим заболевает. ОРЗ за сутки переходит в пневмонию, а нам лететь в Москву.

Я меняю вылет на две недели вперед – не посажу же я ребенка в таком состоянии в самолет, а муж улетает вовремя. За эти две недели я нахожу здание под будущий реабилитационный центр для особых детей в Уреки.

Серафима тогда вылечила неравнодушная и внимательная педиатр, не взяв за это ни копейки. Кетеван Меликадзе через три года согласилась стать главным врачом нашего реабилитационного центра.

По прилете в Москву я впервые в жизни отважилась провести сбор средств. И за сутки собрала в два с лишним раза больше запрашиваемой суммы. Сомнений не осталось: вот он – реабилитационный центр.

Летом 2017-го мы прилетели в Уреки с тремя детьми и четвертым в перспективе. Купили в ипотеку здание. Оно было в таком ужасном состоянии, что мы с мужем сели под ним на лавочку и пригорюнились. Куда я вляпалась опять? Это какая-то нереальная авантюра. Хотелось заплакать и убежать, сказав, что я пошутила.

Мы поселились там, начали отмывать потихоньку, приводить всё в порядок. Муж опять улетел в Москву. Я пыталась понять, как сделать из этой развалюхи реабилитационный центр правильно, чтобы потом не переделывать. Но от этого запроса отказались шесть архитекторов, четыре юриста, и тогда я плюнула и уехала в Батуми. Купила там диваны, холодильник, стиральную машину, провела интернет в здании будущего реабилитационного центра и написала в «Фейсбуке», что те, кому хочется, могут приехать отдохнуть этим летом не по ценам курорта в сезон, а за посильную плату -  каждый сам решает какую. Посадила огород, развела кур и кроликов.

С мужем мы мерились размерами огурцов и баклажанов по интернету. Он слал репортажи из теплицы нашего московского дома, я – с огорода в Уреки.

В тот момент знакомые люди ехали в Печоры к старцу – отцу Адриану Кирсанову. Я попросила узнать у него, что мне с этим всем теперь делать.  Пришел ответ, который меня огорошил: «Вы остаетесь в Грузии, пока не откроете реабилитационный центр, до этого возвращаться в Россию не благословляю».  Мы с мужем посоветовались и решили перепроверить у нашего духовника. И он подтвердил это благословение.

Так мы остались в Грузии.

Мои старшие дети, видимо, слишком хорошо себя вели, кушали, учились и слушали маму.

Впереди нас ожидали увлекательнейшие три года, за которые я, цитируя классика, «передвигалась от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма». Открыт и работает благотворительный фонд «Серафим», на попечении которого 467 нуждающихся, многодетных и малоимущих людей в Гурии (Западная Грузия), в Озургетском и Ланчхутском районах, а также в Тбилиси. Получают помощь  25 монастырей. Построен и совсем скоро открывается реабилитационный центр для особых детей в Уреки. Куплена земля и ведутся проектные работы по строительству храма Серафима Саровского и миологического реабилитационного центра для взрослых с жилым блоком, а также будет созидаться обитель милосердия и монастырь, санаторий для паллиативных пациентов.

Родился абсолютно здоровый Гавриил. Это мое четвертое кесарево.

Старшие дочки пошли в русскую школу.  Договорившись со своей работой на удаленку, через полтора года полетов Москва—Тбилиси к нам переехал муж.

Мы сначала снимали, потом купили дом, потому что сдали московский. Кстати, там сейчас тоже московский благотворительный фонд основал реабилитационный центр с проживанием для взрослых инвалидов.

Серафим четвертый год летом ездит на магнитные пески в Уреки, и у него постоянная комплексная реабилитация в Тбилиси. И знаете что?

Он встает с опорой и может сделать несколько шагов с поддержкой. Любит петь, поёт чисто, соблюдая высоту ноты, длительность и даже копируя манеру исполнения. Он любим всеми нами, крайне социален и, по-моему, доволен жизнью. А что еще надо?

Мне же стали совершенно безразличны все те установки, с которыми я раньше жила.

Я научилась просить помощи, научилась ценить мгновенья и мелочи, человеческое отношение. Учусь доводить до конца начатое (это оказалось самым сложным).

Любуюсь красотой Грузии, люблю гулять пешком, люблю черный виноград во дворе нашего дома, свое неидеальное отражение в зеркале, своих неидеальных членов семьи и кролика Степана. И хачапури! И шашлык!

Однажды, перед Серафимкиным МРТ с наркозом, я очень нервничала. Нет, я не плакала, не кричала, но была внутри натянутой струной.

Серафим повернул руками мое лицо к себе. Взглянул в глаза и сказал: «Не надо бояться. Мама храбрая».