Право на сочувствие: почему мы отказываем в нем другим и даже себе

В частном опыте иногда отражается нечто неизмеримо большее, общее для многих людей. Тем, кто потерял нерожденного ребенка, Анна Старобинец адресовала свою книгу «Посмотри на него». Книга вместе с реакциями на нее породила большую дискуссию в соцсетях, и речь идет уже не только о том, кто как и кому ответил. Речь о новых этических нормах, которые создаются прямо на наших глазах — нами же.

Право на сочувствие: почему мы отказываем в нем другим и даже себе GettyImages

Наталия Поротикова
Наталия Поротикова
колумнист

Трагическая история Анны Старобинец на днях получила новый поворот: Анна перепостила странную рецензию, эмоциональный и явно необдуманный отзыв пресс-секретаря оргкомитета премии «Нацбест» Аглаи Топоровой в Фейсбуке на книгу Старобинец «Посмотри на него» (книга вошла в финал премии). Пост начинался с грубого анекдота про выкидыш. (Напомню, книга Старобинец — о том, как жить, если у будущего ребенка несовместимый с жизнью диагноз.) Начинался с анекдота, а продолжался обвинениями автора в спекуляции. Неродившегося ребенка при этом называли «фрагментом тела женщины».

Позже пост был удален. Извинений ни от оргкомитета, ни от автора отзыва не последовало. Сама Аглая Топорова позже прокомментировала происходящее так:

«Я так понимаю, что два дня назад я, сама того не желая, нарушила один из этих принципов: „не трогай говно, оно и не воняет“. Я не была к этому готова ровно потому, что не считала никого из участников ситуации говном. Но жизнь оказалась гораздо интереснее моих мыслей. Дальше даже страшно рассказывать».

Популярное

Отсутствие извинений меня не удивило. Удивило другое: волна антисочувствия по отношению к Старобинец в комментариях и репостах. Собственно, о ситуации я узнала из одного такого поста. Люди (многих я знаю лично, они далеки от черствости душой), не сговариваясь, пишут о своем неприятии книги Старобинец и автора лично; и следом идет фраза-шаблон, слышанная мною сто раз по самым разным поводам: «Она манипулирует». Удивил не сам факт таких комментариев (люди пишут что угодно), а их количество и единодушие комментаторов.

Потом я поставила себя на их место и, кажется, поняла, в чем дело.

Старобинец описывает пережитое ею лично, и ее опыт похож на опыт тысяч и миллионов женщин в нашей стране. У кого-то хватает ресурсов откупиться от бесплатной «карательной гинекологии», у кого-то нет, но все понимают, о чем идет речь и что описанное в книге — подлинный опыт.

При этом далеко не все из переживших подобное имеют возможности это описать. Не у всех есть любящие друзья и знакомые. Не все могут уехать за границу и там жить. Не у всех есть талант, и не все даже из имеющих талант добиваются известности.

Вот есть две женщины. Одна Анна Старобинец, другая — комментатор с похожим опытом. Они обе прошли через один и тот же ужас. Но одна получает поддержку от друзей, знакомых, незнакомых, а другая получает от медсестры «трахаться тебе не больно было» — и на этом все. Если вторая еще и не привыкла рефлексировать, анализировать свои чувства и действия, неудивительно, что она возненавидит первую. Вторая женщина не виновата, и она, несомненно, достойна сочувствия, — вот только не всегда может его получить. Ведь ей негласно запрещено жаловаться.

Ревность, «почему ее жалеют, а меня нет», «а у меня было хуже, но я молчала», — здесь, помимо частных человеческих эмоций, есть общественно значимый компонент представлений о том, как должно быть, кто и на что имеет право.

Интересно, что комментаторы, которые обвиняют Старобинец в манипуляции, исходят из того, что жалость является чем-то им навязанным, предписанным. Как будто их эмоциональная сфера им не принадлежит. Как будто есть некий правильный, должный образец, как переживать горе, и необходимо его соблюдать, чтобы окружающие — в частности, комментатор — были довольны.

Это очень странно, но явление слишком широко распространено, чтобы можно было просто от него отмахнуться.

Мне кажется, я набрела на секрет, как сделать так, чтобы всех отпустило. Это не обязательный для всех закон, а просто возможный способ думать о подобных ситуациях.

Право на сочувствие предлагаю, по аналогии с избирательным, рассматривать как пассивное и активное. Пассивное — это когда вы имеете право на сочувствие других. Активное — это когда вы имеете право сочувствовать кому-то сами. Обратите внимание, что «имеет право» принципиально отличается от «обязан». Правом человек может и не пользоваться. Это очень просто.

Любой человек имеет право чувствовать что угодно, при условии, что проявления этих чувств не нарушают закон, а значит, права других людей. Если проявления его чувств вам неприятны — ну, отойдите, не давайте человеку денег, не давайте ему этого самого сочувствия, ради которого он «манипулирует». На вас право чувствовать что угодно распространяется тоже: вы имеете право в том числе на отвращение и злобу вместо «правильной» жалости.

Любой человек имеет право на сочувствие других. Это не значит, что ему все обязаны; это значит, что он имеет право об этом сочувствии попросить. Прийти к людям, к близким или далеким, и сказать: люди, мне плохо. Правда, в России ему грозит ненулевая опасность вторичной травмы, потому что здесь грубость и жестокость не наносят тому, кто их проявляет, репутационных потерь. Эти самые люди могут сказать ему, как Игорю Вострикову: «Да ты пиаришься на горе». А могут и действительно посочувствовать, поплакать с ним вместе, сказать: «Да, я знаю, что это такое». На оба варианта другие люди имеют полное право, смотри пункт первый.

Если моя концепция кажется вам спорной, давайте проведем мысленный эксперимент: представим, что этих прав нет ни у кого, включая вас.

Когда вы раздражены или расстроены, другие люди грубо требуют вас прекратить, обесценивают ваши переживания («да у тебя-то ерунда, вот у меня…»), обвиняют в манипуляциях, в некоторых случаях — требуют вопреки всему натянуть на лицо улыбку: «Настроение оставила за дверью, здесь ты на работе». А когда вы заговариваете с кем-то о своей беде, большой или малой, вам говорят: «Вот когда у меня было то же самое, я молчала». Какая связь вашей ситуации с чужой жизнью и почему чужое поведение должно быть для вас образцом, не уточняют.

Упс. Я хотела описать фантастический мир, а получился реальный: так действительно иногда происходит. От распространенности абсурд быть абсурдом не перестает. Но мы же договорились, что описанные выше права — не законодательная норма, а способ смотреть на мир. Какой вам нравится больше? При котором вам затыкают рот и не признают вашего права чувствовать горе, радость, гнев, что угодно? Или когда вы сами признаете права других?

И в заключение — что бывает, когда человек «правильно» молчит. О болезни замечательного дизайнера Игоря Исаева (марка Grunge John Orchestra. Explosion) я узнала уже после его смерти от рака летом прошлого года. Никаких постов в соцсетях, никаких сборов денег, только слова «а потом я заболел» в интервью Be In. Когда я рассказала об этом знакомой, та похвалила Исаева: вот, мол, какой молодец, мужик!

Знаете, я бы предпочла, чтобы Игорь Исаев не был таким молодцом. Тогда он мог бы остаться в живых. Способ завоевывать одобрение окружающих молчаливой смертью лично мне не подходит, и любимым людям я его тоже не желаю.

Поэтому, как в «Зеркале»: я — могу — говорить.

Понравилась статья?
Подпишись на новости и будь в курсе самых интересных и полезных новостей.
Спасибо.
Мы отправили на ваш email письмо с подтверждением.
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария