Михаил Дурненков: легкий способ писать пьесы

Многих драматургов его поколения критики называют представителями новой драмы. И они не спорят.

Михаил Дурненков: легкий способ писать пьесы

Многих драматургов его поколения критики называют представителями новой драмы. И они не спорят. Просто чувствуют себя неким сообществом людей, которые, как и в старых пьесах, пишут о вечных вопросах бытия и героях, которые жаждут понимания и любви. Михаил Дурненков из их числа. Он родился в поселке, которого нет сегодня даже на карте, начал писать пьесы в Тольятти, сейчас живет в Москве. А его пьеса «Изотов» с неизменным аншлагом идет в Александринском театре Петербурга. Михаил не пишет пьесы в стол. Он пишет их для себя. И о нас. Обычные житейские истории о сегодняшней жизни. Но сильно приправленные талантом и вкусом к современному языку.

COSMO: Михаил, ты причисляешь себя к новой драме? И что такое новая, что такое старая драма для тебя лично?

МИХАИЛ: Конечно, такое деление очень условно. Термин «новая драма» придуман людьми, у которых такая профессия — идеолог. Для нас, драматургов, и вообще для творческих людей очень важно общение с себе подобными. Вот такое общее поле и есть для меня новая драма. За многие годы общения я с этими людьми сросся и нахожусь практически в родственных отношениях. В какой-то момент мне казалось, что нет людей краше и лучше, чем драматурги.

C: А сейчас?

М: А сейчас я об этом просто не кричу.

C: Разочаровался?

М: Нет. Разочарования нет. Все они потрясающие люди и в силу профессии довольно тонкие психологи. Причем образование здесь не является основным.

C: А что является основным для драматурга?

М: Стартовым является слух к живой речи: тому, как разговаривают люди, каким набором банальных фраз человек может передать свою неповторимую личность. Драматурги — это люди, которые все время что-то записывают в метро, подслушивают соседей, воруют фразы в автобусе…

Драматургию считают падчерицей литературы, но не потому, что она убога. Просто в первую очередь это практический навык, который определяется определенным количеством правил.

C: Каких?

М: Правила нужны для того, чтобы их нарушать. Поэтому новая драма — это нарушение старых правил. Хотя последующая драматургия может опять перевернуть все с ног на голову…

C: Но ведь должны же быть основополагающие принципы…

М: Они и есть. Есть же такие вещи, как конфликт, развязка, кульминация… И в полемике с этими основными канонами и идет продвижение вперед. Например, я читал пьесы, где нет основного героя. Или его невозможно вычленить из массы персонажей. Есть пьесы, в которых не происходит как такового видимого действия. Какая-то жизнь течет, а действия не происходит. Но при этом это достаточно театральное произведение. Сценическое, удобное для постановки.

C: Как рождается пьеса?

М: По‑разному бывает. Вначале может быть образ. Например, фильм «Я иду, шагаю по Москве» появился, когда сценарист Шпаликов увидел девушку и велосипедиста, который ехал рядом и держал над ней зонтик. Вот с этой картинки и родилось это кино. Может быть и документальная ситуация. Вот у нас с Вячеславом (брат и соавтор Михаила Дурненкова. — Прим. авт.) недавно была премьера Drunk в Англии, в Королевском шекспировском театре. В основу легла история, вычитанная нами из газеты. Мы написали пьесу про солдата, который был в Чечне, считался погибшим, о нем давно все забыли, жена его вышла замуж за другого, а он просто мотался по больницам с контузией головы, через три года пришел в себя, вернулся домой, а его уже нет. Нигде… Мы, естественно, развили эту историю, сделали солдата самым главным человеком в сюжете. Он герой, который просто хочет вернуться обратно в свою жизнь, в которой нет для него места.

C: Как этот спектакль восприняла английская публика?

М: Очень-очень хорошо. И в этом большая заслуга режиссера Энтони Нильсона. Он не стал играться в Россию, не стал создавать на сцене этакий рашн-колобашн. Вы представляете чувства англичан, которые смотрят нашего Шерлока Холмса: на все эти обои, камины, город Ригу? Для них это все равно все немного под гжель. А Нильсон просто создал общее сценическое пространство, понятное для нас и для англичан. Без особого русского акцента.

C: Как ты начал писать совместно с братом?

М: Есть драматург Вадим Леванов, который в свое время закончил Литературный институт, потом вернулся в Тольятти, сел, написал несколько пьес, а потом посмотрел по сторонам и понял, что ни его пьесы, ни он сам особо никого не интересуют. И тогда постепенно он создал свой собственный театр. Я пришел к нему в качестве актера. От скуки. А брат написал для этого театра маленькую пьесу «Голубой вагон», которая до сих пор идет в Москве в Театре Ермоловой. Леванов всем, кто появлялся у него в театре, предлагал написать пьесу. Говорил: «Писать пьесы легко. Слева — кто говорит, справа — что говорит». Это и был наш первый урок драматургии. Потом вместе с братом мы написали пьесу «Вычитание земли» о родном индустриальном городе Тольятти. И эта пьеса пошла в народ благодаря созданному в Москве театру Doc и фестивалю «Новая драма». Мы начали лихорадочно писать еще, написали пьесу «Культурный слой», пожалуй, самую известную на сегодняшний день. Сами ее поставили, сами в ней сыграли, возили постановку с большим удовольствием по городам и весям. А потом я уехал в Москву, и наше сотрудничество с братом стало невозможным.

C: Это правда, что теперь вы стали конкурентами. Ты сам это чувствуешь?

М: Я в этом сомневаюсь. Уж больно по факту мы оказались разными. Просто каждый из нас вышел на собственную тропу. И я дико рад такому размежеванию. В итоге появилось два драматурга.


C: С чем был связан переезд в Москву?

М: Во‑первых, любовь. Во‑вторых, в какой-то определенный момент ко мне стали обращаться кинорежиссеры. И я пробовал удовлетворить их требования. Но довольно-таки неудачно. Был момент, когда я просто не понимал: отличный, на мой взгляд, сценарий, а для успешной реализации чего-то не хватает. Тогда я решил, что этому надо учиться, и поступил во ВГИК на курс Юрия Арабова. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что кино — больше вопрос везения и выбора режиссера. Если пьеса — падчерица литературы, то кино вообще неизвестно кто… Дальняя родственница, скорее. А киносценарий — просто памятка и руководство к действию. Если повезет… Поэтому я не могу заставить себя писать киносценарии в стол, и когда мне хочется самовыразиться, обращаюсь к театру. Это моя отдушина.

C: Этим можно сегодня заработать?

М: Театр никогда не приносит денег. Все драматурги работают на телевидении. Мой брат, Юрий Клавдиев, Вадим Леванов — все они авторы сериала «Школа». Еще есть такой жанр, как скриптдоктинг, когда к тебе обращается режиссер, чтобы ты что-то исправил в сценарии, дописал. Такая техническая помощь на дому… Так что все заработки делаются на пятой точке.

C: Поговорим о любви…

М: В 2005 году в театре Ленсовета в Питере был фестиваль «Новая драма». И я познакомился с девушкой, с которой разговаривал ровно полчаса. Она уезжала в Москву, а я в Тольятти. Через полчаса мы разъехались, но как-то умудрились обменяться электронными адресами.

C: А потом?

М: А потом я работал в офисе при магазине запчастей, ничего не понимая в этом совершенно. Это было такое меценатство — держать меня на этой работе… И вдруг я узнаю из Интернета, что на соседней АЭС что-то произошло. И я в письме пишу ей: «Представляешь, у нас тут рядом, по-моему, что-то рвануло». А Ксения (Ксения Перетрухина — художник и режиссер. — Прим. реды.) пошла, купила билет и прилетела ко мне в Тольятти.

C: Это все и решило?

М: Да. При этом надо учесть, у нас были полчаса разговора и ироничные письма друг другу без всякой романтики и сентиментальности.

C: Тебя покорил сам поступок?

М: Как в драме. Да. Это был поступок.

C: Для тебя существует понятие «хеппи-энд»? Или ты этого избегаешь?

М: Я не очень ценю, чтобы все было в жизни хеппи-енд.

C: А в пьесе?

М: В пьесе как получится. Пьеса конструируема, но в какой-то момент персонажи начинают жить самостоятельной жизнью, не хотят жить в рамках, которые задает им автор. Для меня это признак того, что они хорошо оживлены.

C: Как появился спектакль «Изотов»?

М: С Андреем Могучим меня познакомил московский продюсер и руководитель театра «Практика» Эдуард Бояков. Я пришел на встречу, там сидел бородатый мужчина немосковского вида совершенно. «Вы режиссер, значит? А я вот драматург». — «Очень приятно». Полчаса мы разговаривали, сошлись на общей для нас теме покинутого дома. Я родился в Амурской области, в одном из поселков, которые строились вдоль БАМа, которого сейчас просто не существует. У меня нет места, о котором бы у меня сохранилось воспоминание как о волшебном. А у него, наоборот, это место есть, и он видит, как сегодня оно погибает, как вишневый сад. Через Комарово проводят железную дорогу, хотят сносить дома, где рядом жила Ахматова… И мы как-то оба на этой теме завелись. Потом я приехал в Питер, мы съездили в Комарово, побродили, посмотрели на мокрые от дождя заборы. А позднее у меня была киноэкспедиция, и я уехал в деревню в Костромской области, где у меня не было ни Интернета, ни телефона, волки выли какие-то по ночам, ночь, темень… И я написал там эту пьесу. Написал и отправил Эдуарду и Андрею. Эдуард сказал: «Это не для нашей публики». А Андрею «Изотов» понравился.

C: Как долго шла работа над спектаклем?

М: До этого я посмотрел спектакли Андрея, и они меня поразили. Так уникально владеть инструментами профессии! Это совершенно авторский режиссер. Работая с ним, я не думал ни о какой славе, и если о ней не думать, все хорошо получается. Изначально постановка планировалась на новой сцене Александринского театра. Но в какой-то момент Валерий Фокин предложил сделать спектакль на основной. Весь этот роман с Александринским театром длился 3 года.

C: И что почувствовал на премьере?

М: Я, наверное, спринтер. Через 3 года, когда это произошло, я почувствовал облегчение.

C: У тебя есть другие хобби, кроме работы?

М: Очень радуюсь, когда мое путешествие совпадает с работой. С годами, я заметил, меня все больше и больше интересует смысл происходящего. Если я куда-то еду, я хочу понимать, для чего…

C: А с ребенком много времени удается проводить?

М: Я все свое время стараюсь проводить с Матвеем. Ему 3 года.

C: Как ты относишься к Питеру?

М: Я в диалоге в Питером. Есть много людей, которые полностью растворены в нем. Я же вполне рядом с ним нахожусь. Но не могу в нем раствориться совершенно. Он как живое существо давит на меня, я чувствую, какое у него настроение… Под Питер надо подладиться. Энергетика у него сумасшедшая. Это довольно мощный город… А я не очень люблю, когда на меня давят.

C: Какую пьесу ты недавно закончил?

М: «Легкий способ бросить курить». Пьеса довольно сложная, я ее долго писал. Она как блинный торт. Если выписать 20 тезисов, о чем эта пьеса, каждый из них будет равноправным. Меня интересует там история о том, как инертный человек, совершенно не желая, разрушает все вокруг себя. Сначала решает бросить курить, а потом все вокруг вдруг начинает рушиться… Там есть история учителя-пенсионера, который взял гастарбайтеров к себе домой, чтобы их чему-то научить… Но в какой-то момент учитель понимает, что ему надо у них учиться, потому что это люди, которые обладают стержнем веры, не сомневающиеся. А у моего героя весь мир под сомнением. Под конец он погибает вместе с гастрабайтерами, защищая их. Вот такой вот способ бросить курить. Раз заявлено, что легкий, значит, будет нелегко.

С Михаилом Дурненковым разговаривала Лариса Зорина

ФОТОГРАФ: ПАВЕЛ КРЮКОВ. ПРОДЮСЕР: ЮЛИЯ ТКАЧЕНКО. ВИЗАЖИСТ: ОЛЬГА КУРКИНА. СТИЛИСТ: ЛАДА АРЗУМАНОВА

БЛАГОДАРИМ КЛУБ-РЕСТОРАН «АРТ GARBAGE ЗАПАСНИК» ЗА ПОМОЩЬ В ПРОВЕДЕНИИ СЪЕМКИ

НА МИХАИЛЕ: ДЖИНСЫ — RIVER ISLAND, ПОЛО, ДЖЕМПЕР — FRED PERRY

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить