Мария Миронова ненавидит штампы

Мария Миронова — девушка сложная и даже двойственная. Недавно она сгорала от страсти на сцене в образе Кармен, затем балансировала между двумя мужчинами в мелодраме «Качели».

Мария Миронова ненавидит штампы

Мария Миронова — девушка сложная и даже двойственная. Недавно она сгорала от страсти на сцене в образе Кармен, затем балансировала между двумя мужчинами в мелодраме «Качели». Да и за кадром у Мироновой не все так просто: колебания между экспериментом и академизмом, авантюризмом и здравомыслием, театром и кино, семьей и работой… Порассуждать есть о чем.

COSMO: Мария, собирался к вам на интервью — коллеги предупреждали, что у вас трудный характер…
МАРИЯ: Вполне возможно. Мне кажется, это у меня приобретенное в силу профессиональной требовательности — в первую очередь к себе, а уже во вторую — к окружающим.

С: Вы из-за характера так мало снимаетесь в кино?
М: Я снимаюсь там, где мне интересно. Я всегда внимательна к своему первому ощущению: если у меня не появляется внутреннего желания участвовать, то я себя и не заставляю.

С: Сколько предлагаемых вам сценариев летит в мусорное ведро?
М: Много. Для меня важна не только степень драматургического качества материала, но и даже формат проекта — снимается ли он на кинопленку или на видео, например. Видео — это уже менее качественно. Безусловно, интересует личность режиссера, с которым предстоит работать. Когда это все совпадает, то я берусь за роль. В противном случае лучше потрачу время на работу в театре.

С: Личность дебютанта Антона Сиверса, режиссера фильма «Качели», вас чем заинтересовала?
М: Антону я очень признательна за то, что он предоставил нам, артистам, большую творческую свободу. Поскольку мы снимали актерское кино, это было важно. Он пошел нам навстречу, потому что понимал, что это, скажем, не историческая картина, а история двух людей, их жизни, любви и нелюбви. Поэтому было важно, чтобы он многое доверил, разрешил. Я понимаю, что ему со мной было сложно в некоторые моменты. Я склонна к перфекционизму, поэтому постоянно недовольна тем, как все получается. Думаю, что и у моего партнера по фильму Андрея Мерзликина такие качества тоже есть. Так что мы Антона Сиверса порядочно извели во время съемок. Но он мужественно держался, и я бы даже сказала — мудро. И если что-то получилось в фильме, думаю, благодаря тому, что все мы болели этой историей.

С: Ну и как же все эти разговоры про то, что артист должен быть глиной в руках режиссера, который будет лепить из него что требуется?
М: Был какой-то период становления российского кинематографа, когда было модно считать именно так. Мне кажется, если говорить о театре — искусстве с большей историей, нежели кино, — тут было много личностей, которые никогда не существовали как глина. Никто и никогда не назовет Павла Мочалова, Алису Коонен, Сару Бернар глиной. Думаю, в этой профессии важно иметь собственное внутреннее сопереживание, а не только режиссерское.

С: Вы недавно стали брюнеткой. Как изменились ваши ощущения с изменением цвета волос?
М: Никаких ощущений у меня нет. Люди, которые мне близки, воспринимают меня вне зависимости от цвета волос. А с неблизкими у меня даже нет времени это обсудить, потому что последние несколько месяцев я работала круглосуточно. Я очень редко бываю в парикмахерских и вообще крайне скучна во всех этих обсуждениях, потому что мне не до этого… Но, говоря профессионально, в темном цвете больше драматизма. Он более глубокий. Может быть, отношение к этому зависит от штампов, укоренившихся в сознании людей, и которые я просто терпеть не могу. Ненавижу.

С: Вы рассказывали, как вам предлагали роль 50-летней женщины, а вы отказались. Почему?
М: Таких ситуаций возникает очень много. Я не помню, почему так получилось тогда, но, скорее всего, потому, что история, особенно в кино, всегда должна быть стопроцентно достоверна. Если я сразу не верю в историю, то и не могу к ней подключиться.

С: Вы бы не хотели организовать съемки фильма под себя? Взять понравившийся сценарий, найти режиссера, инвесторов?
М: Я как раз недавно попробовала это сделать при подготовке спектакля «Кармен. Исход». Но в театре это крайне сложно. Происходит дикое раздвоение, когда ты несешь ответственность за материальную часть, за организационную и еще должна в этот же момент репетировать роль. Изначально мне казалось, что я все смогу организовать, и денег найти, и сыграть, и еще тексты написать. Все оказалось гораздо сложнее. Зато было интересно! Думаю, все равно это к лучшему: премьера состоялась, все живы, спектакль идет.

С: В вас проснулась бизнес-леди?
М: Нет! Я абсолютно творческий человек и попала в такую ситуацию случайно. А раз уж начала, то надо было довести проект до конца. Меня никогда не прельщал и не интересовал бизнес.

С: Вы бы могли выпросить себе роль у режиссера?
М: У меня были ситуации, когда я в открытую говорила, что хотела бы сыграть. Высказать свое желание я могу и сейчас, но это не значит, что я буду преследовать режиссера по подъездам и умолять дать мне роль! Впрочем, единственная ситуация в моей жизни, когда я попросила, — фильм «Олигарх». Но на тот момент я уже была знакома с режиссером Лунгиным. Да и эту роль я не выпросила, я захотела пробоваться… В конечном счете решал, конечно, он.

С: Вы когда-нибудь общались с настоящими олигархами?
М: (Смеется.) Спрашиваете, будто это какой-то тигр в клетке: были ли вы когда-нибудь в клетке у тигра? У меня есть много знакомых людей, которые владеют большими деньгами, не в близком кругу, но среди знакомых. Но можно ли их называть олигархами?

С: В другом фильме Лунгина, «Свадьба», ваша героиня решает вопрос, подбрасывая монетку. Вы часто полагаетесь на волю фортуны?
М: Оголтелого авантюризма во мне нет. Но и не могу сказать, что нет куража! Кураж есть. Вся история с нашим спектаклем «Кармен» — она же отчасти авантюрна. Вот то, что я кинулась в это продюсерство, — точно. Но все равно в самом безумном авантюризме должны быть четкое понимание и структура. Такой спланированный авантюризм, что ли.

С: Вам больше нравятся исторические персонажи или современные героини? Или это не так важно?
М: Я больше люблю классику, то, что проверено веками и с каждым годом, десятилетием и столетием приобретает больше веса. Такой материал мне, безусловно, ближе.

С: Но лучше, если он построен не на штампах, верно?
М: Штампы — это ведь то, что люди сами себе устраивают! И, что мне особенно грустно, начинают в них жить. Хотя жизнь намного интереснее, многограннее, чем наши представления о ней. Я в профессии живу теми вещами, которые меня должны захватывать, очень сильно задевать внутри. Если этого не происходит, то у меня сразу пропадает интерес.

С: Вы, кажется, театр любите больше, чем кино. А не скучно это — регулярно играть один и тот же спектакль?
М: Если становится скучно, тогда, я считаю, надо уходить из спектакля, да.

С: Хотя в спектаклях Андрия Жолдака, поставившего с вами «Федру» и вот недавно «Кармен. Исход», скучно не бывает. Жолдака характеризуют как крайне раскрепощенного, хулиганского и провокационного режиссера.
М: Я бы его назвала большим фонтанирующим ребенком! Ведь мы же не говорим про детей, что они раскрепощены, это способ их сосуществования с миром. Вот мой сын успел полежать во всех лучших музеях мира. Он просто уставал во время экскурсии и ложился на пол отдохнуть. Если бы такое позволил себе взрослый человек, это вызывало бы шок. А в Андрюше Жолдаке многое осталось от ребенка. Я бы даже скандальным его не назвала… Он непосредствен в творчестве и нравится мне тем, что спонтанен, малопрогнозируем.

С: Вам удобно работать с такими непредсказуемыми людьми?
М: Мне менее удобно работать по определенной схеме, потому что из-за нее зажимаются все творческие импульсы организма.

С: Вы многократно признавались в собственном консерватизме, а тут такие провокации…
М: Я человек неоднозначный. Для меня очень важна опора в виде истории, в виде азов, я действительно консервативна во многом. Но при этом мне близка и необходима тотальная новизна формы. Как мне кажется, при ее сочетании с устоями возникает момент живого искусства, когда все начинает звучать живо, не как морализаторство или скучная правильность. Это верное сочетание. Ведь если мой консерватизм облечь еще и в академическую форму, то зритель просто уснет.

С: Вы часто рефлексируете, копаетесь в себе?
М: У меня был период, когда я много рефлексировала. Наверное, это и сейчас есть. К некоторым вещам я подхожу с чрезмерной ответственностью. Не знаю, плюс это или минус. Скорее в наше время это большой минус, потому что мне сложно. Сложнее, чем другим людям, которые умеют воспринимать все легче.

С: Вы неоднократно говорили о живописи как о нереализованной мечте…
М: Я чаще говорю о балете как о нереализованной мечте, потому что не состоялась в нем профессионально. Ведь в балет детей отдают совсем в раннем возрасте и, как правило, решение остается за родителями. У меня с балетом не сложилось. Хотя потом я много занималась танцами — в основном классическим. Но уже на любительском уровне.

С: Кому бы из великих художников вы доверили писать свой портрет?
М: Босху. (Смеется.) Но он не портретист. Если говорить о портрете, то это, наверное, Гойя. Одно время я очень увлекалась импрессионистами. Для меня вообще живопись началась с них. Но уже со временем я пришла к Босху. Для меня это художник номер один. Собственно, этих художников я видела в Мадриде, в музее Prado.

С: Дали нравится?
М: Дали — это Андрюшино, Жолдака.

С: Ваша героиня из «Качелей» и ее муж, герой Мерзликина, по-разному понимают слово «семья». Как понимаете его вы?
М: Мне кажется, моя героиня вообще никак это не понимает. По крайней мере, в начале фильма она имеет об этом весьма смутное представление. Для меня же семья — это крайне закрытая территория, в которой я присутствую с наибольшей гармонией, с максимальной отдачей того, что я могу дать своим близким людям.

С: Ваша профессиональная жесткость дает о себе знать дома?
М: Нет, конечно, я все-таки стараюсь, чтобы театр оставался работой, а жизнь моих близких — совершенно иная территория.

С: Бытом получается заниматься?
М: За энное количество лет я как-то незаметно перешла в категорию организаторов, четко планирующих быт всей семьи.

С: Это что-то вроде домашнего продюсера?
М: Ну да, я стараюсь, чтобы ни у кого не было ни в чем нужды, чтобы все вовремя происходило. Я пребываю больше в роли такого организационного начала, нежели исполнителя… И это опять-таки в силу нехватки времени.

С: На общение с сыном времени хватает?
М: Мои близкие, сын, мама, бабушка — это основная тема моей жизни, профессия, которой я безмерно предана, тут отступает на второй план.

С: У вас есть стратегия воспитания ребенка?
М: Мне сейчас уже немножко поздно об этом задумываться, потому что ребенку пятнадцать лет — переходный возраст, в котором человек довольно быстро взрослеет. Я вспоминаю, что говорила и думала про воспитание сына лет десять назад, и мне сейчас становится смешно, потому что оказывается, что жизнь — абсолютно непредсказуемая штука, выстроить стратегию невозможно. Единственное, что я хотела бы сохранить в наших отношениях с сыном, — это взаимное уважение. Для меня это крайне важно. В остальном же я говорю: слава богу, что все есть как есть.

С: Вы верите в разнополую дружбу?
М: Да, верю. Как правило, в основе дружбы лежат общие интересы… Скажем, с тем же режиссером Жолдаком у нас дружба. У меня есть еще один близкий друг — художник Павел Каплевич.

С: В детстве с мальчиками дружили?
М: Конечно, дружила. Даже остались друзья с детства. Хотя их мало.

С: Читал, что вы с юности очень автомобили любили.
М: Так и есть, сколько себя помню. В 16 лет научилась водить, в 17 у меня уже были права. В общем, на сегодняшний день стаж довольно большой. Но назвать машину увлечением, наверное, уже сложно. Это просто средство передвижения.

С: Вы за рулем ругаетесь?
М: Часто ругаюсь. Часто. Но я и сама себя плохо веду на дороге. Поэтому, наверное, кто-то, в свою очередь, ругается на меня.

С: Вы в юности принадлежали к неформальным движениям?
М: Нет. Активно — нет. У меня были, конечно, в переходном возрасте разные интересы, но активной принадлежности не было.

С: «Ласковый май», наверное, любили?
М: Нет. А что — существуют только два варианта: либо «Ласковый май», либо неформальные движения? В ранней юности я слушала разные иностранные поп-группы. Нравилась Уитни Хьюстон, группы типа Savage Garden, отдельные вещи Мадонны — в общем, какой-то совершенно примитивный набор. А, Шер мне очень нравилась! Она мне и сейчас по душе.

С: В одном интервью вы сказали, что если бы вам пришлось писать мемуары, то на детство вы бы отвели полстранички. Почему это?
М: Если бы я когда-нибудь взялась что-нибудь писать, то это были бы мемуары, которые стояли бы в книжном магазине невостребованными. Могу объяснить почему: у нас сейчас время, когда обязательно нужно рассказывать о тех вещах, о которых я в жизни никогда бы говорить не стала. Причем чем ярче это преподносится, тем больше внимания. Это как к гадалке сходить: она тебе скажет что-то, что действительно совпадет, а вы и остальное примете за чистую монету. Так и в мемуарах: авторы пишут несколько правдивых фактов и строят вокруг них всякие невероятные версии. А простые люди читают и думают: ну это же правда! Мои мемуары были бы интересны очень узкой аудитории.

С: Что же это были бы за мемуары?
М: Несколько лет назад я читала книгу Алисы Коонен, там все предельно честно. Грандиозные воспоминания о жизни, о встречах с людьми, о знакомстве с Таировым, о том, как начиналась ее профессиональная деятельность. Но это может быть интересно студентам театрального института, или режиссерам, или вот мне. Мне любопытно, о чем писал Михаил Чехов. При этом он же не рассказывал, сколько у него было женщин и каких! И что они делали, эти женщины.
Я объясню, почему это интересно. У Михаила Чехова есть определенный творческий путь, и часто в связи с его личной биографией можно проследить, как он выбирал роли, что его волновало в те или иные моменты жизни. Ведь мы же все знаем о женщинах Пушкина, когда, кому и в каком настроении он писал стихи. Это помогает нам лучше понять их.
Думаю, это крайне субъективно. Все проходит на грани неправды. Никогда в жизни вы не влезете в душу человеку. Я никогда до конца не пойму, что происходит у вас в душе, даже если буду знать вас очень хорошо. Человеческая душа — потемки. Мы не знаем, что творится с живущими, а уж говорить про ушедших и вовсе не имеем права. Неправильно же притягивать одно событие к другому? Я представляю, как после моей смерти будут говорить, почему я играла Кармен. Потому что в этот момент у меня были какие-то события в личной жизни. Да вранье это все! Никто никогда не узнает до конца, почему я сейчас играю Кармен и почему для меня это важно! Самое смешное, что когда я заявляю открыто: мол, играю Кармен потому-то, — им это неинтересно. Они думают: а может, у нее это связано с чем-то? Да нет, все гораздо проще в жизни.

С: Выходило много книжек про ваших родителей, скандальных, спорных. А вы не думали написать всю правду об этом?
М: Не буду. Это тоже будет не до конца правдой. Во‑первых, судить о том, что было до моего рождения и в моем детстве, не возьмусь. Во‑вторых, в силу порядочности. Я сама не до конца все знаю и претендовать на то, что моя позиция — единственная правдивая, не буду.

С: Мария, а вы вообще в какой степени живете прошлым и в какой — будущим?
М: Я живу настоящим. По крайней мере, стараюсь. Вот вам мой ответ!


ФОТОГРАФ: ВЛАДИМИР ШИРОКОВ. АССИСТЕНТ ФОТОГРАФА: ФИЛИПП ГОНЧАРОВ. ВИЗАЖИСТ: ЭЛЬВИРА БОГОМОЛОВА.
ПРИЧЕСКА: МАРИЯ МЕЛЕНТЬЕВА. СТИЛИСТ: ДМИТРИЙ ТОДОРЧУК. НА МАРИИ (1): ПЛАТЬЕ GUCCI; КОЛЬЦО, БРАСЛЕТ И ПОДВЕСКА MONTBLANC
НА МАРИИ (2): ПЛАТЬЕ GUCCI; КОЛЬЦО И БРАСЛЕТ MONTBLANC

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить