Антон Красовский: «Меня нельзя скомпрометировать»

Главный редактор и ведущий программы «НТВшники» Антон Красовский предпочитает называть вещи своими именами и говорить обо всем откровенно.

Антон Красовский: «Меня нельзя скомпрометировать»

Антон, вы когда-нибудь опаздывали на интервью, которое собирались брать?
Я в своей жизни взял до черта интервью, всякое бывало. Но чего-то запредельного не припомню. Зато я однажды пришел на интервью, которое не взял.

Это как?
Для первого номера журнала GQ в России я должен был поговорить с Максимом Осадчим. Мы оба просидели в «Делифрансе» часа полтора и уехали. Так и не узнав друг друга.

Скажите, для вас неожиданно оказаться в журнале Cosmopolitan?
А что тут такого? Меня все-таки пару раз в неделю показывают на федеральном канале, и очевидно, что девочки меня узнают.

Вы раньше много работали в глянцевых изданиях, а сейчас ушли в политику. Что вам ближе?
Мне кажется, сейчас уже нет резких противоречий между глянцевой и неглянцевой культурой. Яркие примеры тому журналы Esquire и GQ. Когда в газетах стали платить адски мало, когда туда пришли непрофессионалы, либо издания стали коррумпированы системой, говорить правду, условную правду, стал глянец. По крайней мере, интересоваться реальными темами. Сотрудники таких изданий вдруг подумали: чего мы все время пишем про Женю Миронова или, скажем, про сидящую за соседним столиком Ингеборгу Дапкунайте? (Ингеборга за соседним столиком нас не слышала. — Прим. авт.) Давайте лучше напишем про Навального или Ходорковского. И это была единственная возможность для таких людей появиться в прессе.

Вы телевизор смотрите?
Смотрю, просто потому, что там работаю.

А ради удовольствия?
Я начинал свою «карьеру» (показывает пальцами кавычки. — Прим. авт.) в качестве театрального критика. Вот по театрам я ходил для удовольствия или по профессиональной надобности? Не могу ответить точно. Вернее, так: я понимаю, как сделан тот или иной спектакль или телепрограмма, что-то из этого мне интересно, что-то нет, но я все равно смотрю. При этом я не являюсь постоянным зрителем всех программ в нашей стране.

Почему карьера для вас в кавычках?
Помните, Пастернак писал: «Быть знаменитым некрасиво». Не могу сказать, что я именно так и думаю, но какое-то свербящее ощущение неловкости остается. То есть я умом понимаю, что меня, наверное, узнают, но практически никак этого не ощущаю. Поэтому говорю «карьера», а мне кажется, что никакая это не карьера.

Когда я учился на журфаке, у нас были некие романтические представления о профессии. Казалось, что это почетно — быть журналистом.
У меня никогда не было никакого романтического взгляда на профессию. Помню, в середине 90-х работал я на НТВ в передачке под названием «Книжные новости». Как-то раз пришел домой, и у нас с отцом был разговор. Я говорю: «Пап, я журналист». А он: «Ну какой ты, к черту, журналист?» И меня это так резануло. Мне был 21 год. Подумал: ни фига я не журналист, а говно какое-то. И это ощущение во мне очень долго сидело. Только недавно я от него избавился, честно сам себе признался: да, это моя профессия, ничего другого я делать не умею. Я не заслуженный биолог России, не программист, не дояр, но романтизировать журналистику я не собираюсь. Профессия и профессия.

А у вас нет ощущения, что журналистика больше никому не нужна?
Был период, когда я так думал. А потом понял, что это не очень справедливо по отношению к людям, которые до меня занимались журналистикой столетиями. И что бы ни было транслятором этой деятельности — рукопись или сверхбыстрый Интернет, — профессия никуда не денется. Другое дело, что у каждого человека бывают кризисы. Более того, в нашей профессии есть люди, которые, попав в них, не могут придумать ничего лучше, как полностью изменить свое отношение к пространству. Яркий пример тому бывший главный редактор журнала Esquire Филипп Бахтин, который бросил журналистику и отправился создавать детский лагерь. Причем никто же его не заставлял: кровавый режим не прижимал, дела у журнала шли неплохо. Филипп Евгеньевич просто задолбался. Рано или поздно все к этому приходят. И тогда либо меняют что-то, либо переживают этот период. Либо не переживают — умирают или уходят в монастырь. Я тоже пытался.

Что, в монастырь?
Ага.

Когда это?
Четыре года назад. У меня случился такой же кризис.

Конкретное событие повлияло?
Нет, просто я вдруг понял, что все, не могу больше ни писать, ни говорить. Пытался поменять свою жизнь, которая мне на тот момент казалась абсолютным трэшем. Думал: поменяю — и будет не трэшем. На самом деле толку-то.

А в монастырь-то в итоге ушли?
Ушел на время, и не могу сказать, что был восхищен. Я понял, что это была просто попытка легализовать собственное безделье. Если в Средневековье уход в монастырь был чуть ли не единственной возможностью удовлетворить тягу к знаниям, то сейчас это такой оправданный обществом способ ничего не делать и при этом как-то уважительно называться — иеромонах Антоний.

В том, как вы говорите о карьере, есть некая обреченность.
Нет, просто осознание данности. Было время, когда я жил в постоянном ощущении недовольства собой, собственным местом во Вселенной, людьми вокруг. А сейчас я очень благодарен Богу за то, что у меня есть. В какой-то момент я понял, что люди вокруг меня самые лучшие. Мне хорошо с ними: с друзьями, с родителями, у меня самые крутые родители.

Чем они занимаются?
Отец по‑прежнему работает, ему уже 70 лет. Мама на пенсии давно.

Вы родились в Подольске, а сколько прожили там?
Я из Подольска переехал не в Москву, а сначала в Железнодорожный, но тоже не сразу. Перед аварией на Чернобыльской АЭС папу перевели на одну из украинских атомных станций, на Западенщину, в Полесье. Он был представителем конструкторского бюро, и мы три года прожили на Украине, поэтому я до сих пор хорошо говорю по‑украински, и самые яркие воспоминания об отрочестве, как бы сказал Толстой, у меня связаны больше именно с Украиной. Я нигде не видел такой моментальной и всепоглощающей весны, как там. Знаете, чтоб вот из всех пор вдруг лезли майские жуки, бабочки какие-то. Ну и люди там тогда были посимпатичнее, подобрее, что ли.

Вам не кажется, что нынче стало немодно смотреть телевизор?
Когда человек говорит, что не смотрит телевизор, то, наверное, так и есть — он не включает «ящик», возможно, у него его даже нет. При этом он потребляет не меньшее количество видеоконтента. Приходит домой, загружает «фейсбушку» и просматривает выложенные на YouTube ролики, в том числе произведенные сотрудниками федеральных каналов. Ведь был, например, случай, когда одновременно с эфира сняли «НТВшников» и передачу «Пусть говорят» с участием Насти Волочковой. Так вот, этот выпуск «Пусть говорят» на YoutTube посмотрели более миллиона человек, «НТВшников» — 600 тысяч. Те люди, которые говорят, что не смотрят телевизор, просто не включают «ящик». Но я абсолютно убежден, что большинство из них просматривают даже больше видеоконтента, чем пенсионерка из Козельска.

В конце 90-х НТВ был символом независимой журналистики. Сейчас на той же кнопке мы имеем телевидение, которое все называют «чернушным». Как вы сами относитесь к изменениям, происходящим с каналом?
Знаете, я счастлив работать на канале, который уже на протяжении многих лет является символом времени. Более того, сейчас он эти символы сам и порождает. Кроме прочего, канал НТВ всегда жил на частный капитал. Тогда это были деньги Гусинского, сейчас — «Газпрома». По мне, так на деньги «Газпрома» приятнее.

Потому что их больше?
Потому что они честные. А деньги Гусинского странные. Это мое личное мнение. В том, что у НТВ сейчас очень высокий рейтинг, безусловная заслуга и гендиректора канала Владимира Кулистикова, и людей, которые почувствовали дух времени. 90-е годы взрастили такое агрессивное, очень жесткое и часто хамское поколение. И все «нулевые» НТВ просто работал для него. Понятно, что сейчас мы живем в 10-е годы, зритель меняется, уже пошли дети «нулевых» годов, которым не приходилось общаться с бандитами, которые худо-бедно получали образование, даже пусть купленное. И НТВ, и «Первый канал» очень быстро перезатачиваются под этих самых людей. Мы не библиотека, не институт благородных девиц, мы обслуживаем население, предоставляем ему информационные услуги. Хотел зритель программу «Максимум» — пожалуйста. Хотел «Чистосердечное признание» — нате. Сейчас оно хочет новой искренности, нового юмора — без Петросяна. И телек им это даст. Даст. Поверьте.

Как вы относитесь к блогосфере, к возможности высказаться там?
Хорошо отношусь. Там появляется огромное количество информации, которую больше никто не способен или не хочет транслировать. Наш мир меняется благодаря социальным сетям и блогосфере. Очевидно же, что Барак Обама — это «президент соцсетей». Я убежден, что если бы и у нас была не суверенная, а современная демократия, то и наш президент был бы порожден соцсетями. Но это тоже впереди.

В своем блоге вы пишете что хотите или все-таки есть некая самоцензура?
В последнее время я начал заниматься внутренней цензурой, потому что понимаю: наверху все читают и очень парятся. При этом до декабря, до всех этих митингов, они к текстам в газетах или в соцсетях не очень серьезно относились.

А сказанное может повлиять на вашу безопасность.
Конечно. Особенно в последнее время я стал это чувствовать.

Стали острее писать?
Нет, просто стал получать по башке — в виде намеков. Я почти ежедневно общаюсь с чиновниками, в том числе отвечающими за идеологию, и чувствую, что они нервничают. Однако им за это деньги платят, я не могу их за это осуждать. В сущности в этой игре — «Вы ж понимаете, Антон, сколько было программ до вас и сколько будет после» — есть даже какой-то драйв. Вообще не понимаю, чем придется заниматься, если все разрешат. (Смеется.)

Почему вы почти не отвечаете на комментарии к вашим постам?
Во‑первых, написанный текст способен жить самостоятельной жизнью. Во‑вторых, огромное количество комментариев исходит от людей, которых я не знаю, не вижу и не считаю интересным с ними общаться.

Были комментарии, которые вы удаляли?
Были.

Оскорбления?
На оскорбления мне плевать. Просто существует некий инсайдерский троллинг — люди, которые обо мне что-то знают и пытаются воспользоваться имеющейся у них информацией…

Компрометируют?
Нет ничего такого, что бы меня скомпрометировало. Есть информация, которой я не считаю целесообразным делиться. Не собираюсь, например, никому рассказывать, с кем я живу. Я своей маме никогда этого не говорил, она узнала, что я женюсь, за три дня до свадьбы, а мне тогда было 19 лет. Сейчас, в 37 почти, мне уж совсем западло.


Что же вы маму-то так ограничиваете в информации?
Я просто считаю, что это мое личное пространство: с кем я сплю, есть у меня дети или нет. И я должен позволять людям узнавать об этом от каких-то троллей в комментах? Такое я удаляю. К тому же комментариев так много и они так однообразны, что лень их читать. Показали мы на НТВ программу про геев, естественно, я получил тысячи лайков от всей гей-общественности страны. И столько же получил проклятий.

Почему у нас в стране к гей-сообществу относятся негативно?
У нас вообще к меньшинствам относятся плохо. А современная демократия представляет интересы любого меньшинства. Надо давать большинству возможность честно выбрать из разных меньшинств. По отношению к геям в этой стране в принципе нет никакого негатива. Это всего лишь попытки власти подогреть в народе интерес к себе самой. Власть как бы говорит: народ, мы с тобой. Мы, как и ты, из большинства. Поэтому инвалиды — отстой, геи — отстой, таджики — отстой, молдавское вино пить нельзя, боржоми запретить. Если завтра Путин выйдет и скажет, что однополые браки разрешены, то вся страна ответит: да-да, мы рады. И, поверьте, рейтинг у него только увеличится.

У нас половина шоу-бизнеса — представители секс-меньшинств. Почему никто из них в этом не признается?
Это все тот же комплекс. Кто-то из певцов сказал, что если он сделает такой coming out, то потеряет 15% девчачьей аудитории. Чушь полная. Ведь что такое coming out? Это жест, поступок. Все ж напишут… Все равно ты будешь участвовать в тех же самых заказниках. Ничего не исчезнет.

А девушки из Козельска не подумают: он нас обманул, а мы-то верили?
Наоборот, подумают: круто, смелый парень.

Антон, как вы относитесь к женщинам в журналистике?
Хорошо отношусь.

А как же жалобы, что они болеют, ноют, у них месячные???
Мальчики еще больше болеют, ноют, у них месячные каждую неделю. Они бухают. Мальчикам в этой профессии вообще очень тяжело, особенно на телеке. Они моментально мнят себя звездами. Знаете, показали четыре раза стендап на фоне Кремля, и все — король говна и пыли. Вообще я за гендерную смесь. От взаимоотношения полов не только в генетике, но и в нашей профессии происходят хорошие вещи.

Антон, а верите ли вы в любовь?
Верю.

Может человек прожить без любви?
Ну может, например, человек прожить без ноги? Да, может.

Но жизнь его будет неполноценной.
Человек без ноги может быть великим математиком. Его жизнь ущербна? Да ни в коем случае. Есть люди, у которых две руки, две ноги, голова, а толку никакого. Все от нас зависит. Некоторые люди вообще не заточены под любовь. Классический пример — писатель Владимир Набоков. С моей точки зрения, у него ни чувств, ни ощущений: жизнь на ощупь,
по запаху.

Хотите сказать, что описанные в той же «Лолите» чувства выдуманы?

«Лолита» — это не любовь. Любовь — это Толстой. Любовь — это бесконечный и беспечный Тургенев. Любовь — это Достоевский. Нет писателя, который бы говорил о любви лучше него. Причем любовь у него самая разная: к человеку, к игре, к Богу. И без тактильных ощущений. У Набокова сплошь они. Девочки, которые спрашивают меня, можно ли прожить без любви, тоже без нее живут. Они живут мечтами о любви, страданиями.

Вы так считаете?
Убежден. 80 процентов людей не любят никого и ничего.


С вами было такое, вы не могли без кого-то жить?
Да, было, но при этом я же пережил и не страдаю. Значит, была не любовь, а привязанность. На Земле нет человека, которому я бы мог сказать, что без него умру. Потому что для меня любовь в другом. Она у меня в возможности говорить и быть услышанным. Некоторые люди переносят это чувство на детей. Но и это не любовь,
а шанс увидеть себя в другом человеке. Привить ему качества, которыми не обладаешь сам.

У вас дети есть?
Нет.

Может, пора обзавестись?
(Пауза). Я не девочка, так что биологической потребности размножаться у меня нет. Психологических тоже.

Может, пока не появятся дети, не поймете, каково это?
Может быть, но, с другой стороны, я знаю огромное количество людей, которые своими детьми совершенно не интересуются. Есть очень близкий мне ребенок, мой крестник, сын журналистки Ксении Соколовой. Я Остапа очень люблю, у меня есть его фото в телефоне, но при этом все равно им очень мало занимаюсь. Просто нет на это ни времени, ни сил. Вижу Остапа раз в месяц. И я себе честно признался, что не буду своего ребенка любить сильнее, чем его. И не смогу уделять ему больше времени.

Ну должно же быть какое-то биологическое продолжение. Родственные связи ведь важны.
Чего уж точно я не признаю, так это ценности родственных связей. Я честно заявляю, что вообще не интересуюсь жизнью своих родственников, не считая родителей. И еще поддерживаю отношения со старшим братом. Нас роднят общие воспоминания, интересы, нам есть о чем поговорить. Он намного старше меня и умнее. За все, что я знаю, я должен благодарить скорее его.

А друзья у вас есть?
Друзья есть. Как раз поэтому я и говорю, что никакой биологической предрасположенности к человеческой близости нет. Друзьями я тоже интересуюсь. И человеком, с которым живу. Мне их жизнь ближе и милее.

COSMO ВИДЕО
Посмотрев наш видеорепортаж со съемок интервью, ты сможешь услышать еще больше парадоксальных (и умных!) суждений Антона Красовского.

Разговаривал с Антоном Красовским Андрей Захарьев
Благодарим «Буфет» отель за помощь в проведении съемки.

ФОТОГРАФ: МАРИЯ ШКОДА. АССИСТЕНТ ФОТОГРАФА: ЕВГЕНИЙ МЛЮКОВ. ПРОДЮСЕР: ЮЛИЯ ТКАЧЕНКО. ВИЗАЖИСТ: ОЛЬГА КУРКИНА. СТИЛИСТ: ЮЛИЯ АСТАХОВА. БАБОЧКА, PAUL SMITH

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить