Алексей Иванов: хозяин Медной горы

Имя Алексея Иванова хорошо знакомо всей России. Это он написал «Общагу-на-Крови» и «Географ глобус пропил».

Алексей Иванов: хозяин Медной горы

Имя пермяка Алексея Иванова хорошо знакомо всей России. Это он открыл для нас Урал и показал, как бьется его сердце. Это он написал «Общагу-на-Крови» и «Географ глобус пропил». Это его исторические романы начинаешь читать, понимая — легкой прогулки по страницам не будет. А новость о выходе совместного с Леонидом Парфеновым телепроекта «Хребет России» вызвала интерес даже в самых отдаленных уголках страны.

А: Каждый человек видит и понимает мир по‑своему. Хореограф видит мир как танец, вор видит мир как чужой карман, спортсмен — как матч, писатель — как текст. Вот и я всегда видел мир как текст. Поэтому после школы я изначально решил поступать в тот институт, где эти тексты производятся. А где они производятся? Либо в писательском институте, либо на журфаке. Я и поступил на журфак, все было вполне логично. Правда, потом я понял, что на журфаке учат делать не совсем такие тексты, какие мне хочется создавать. Поэтому с факультета журналистики я вскоре вылетел…

C: Неужели? Я думала, ты сам ушел оттуда.

А: Может, и сам ушел. (Смеется.) Не явился сдавать сессию, вот меня и выперли. Правда, я не сильно переживал по этому поводу. Я решил, что писать смогу и так. Уже тогда я начал сотрудничать с известным журналом «Уральский следопыт», где обнаружил, что многие писатели по профессии — кто врач, кто геолог. В общем, ничего страшного, если у тебя в дипломе не указано «писатель». Куда важнее твой кругозор и качество мышления. Я решил, что широкая эрудиция лучше узкой специализации, и поступил на факультет искусствоведения.

C: Необычный выбор для сына инженеров-кораблестроителей.

А: Поскольку родители инженеры, люди прагматичные, отнеслись они к моей затее и правда весьма скептически. Но, видимо, потом для себя решили: чем бы дитя ни тешилось… лишь бы не бухало! (Смеется.) Хочется мне быть искусствоведом — ну и ладно.

C: Ты писал стихи?

А: Вот чем-чем, а стихосложением я не грешил никогда. За всю жизнь написал стиха четыре, да и те из-под палки. Писать хотелось то, что хотелось читать. А читать я тогда любил фантастику.

C: До своих дебютных публикаций («Охота на «Большую Медведицу», например) ты уж писал серьезные вещи?

А: Нет. Все, что строчил «до», было, в общем, ерундой. А с первой публикацией вообще вышел курьез. Я околачивался в «Уральском следопыте» исключительно из любви к фантастике, а вовсе не из корысти — мечтах о публикации. Мой первый конкурентоспособный текст друг по знакомству предложил популярному тогда алма-атинскому журналу «Простор». Но там узнали, что я пасусь в «Следопыте», и попросили справку, что эта моя повесть в «Следопыте» еще не печаталась. В «Следопыте», конечно, слегка офигели от такой просьбы и настояли на том, чтобы я отдал свою, такую уже «популярную» среди издателей повесть, тем, кому уже и так намозолил глаза. То есть им. Вот я невольно и очутился среди авторов «Следопыта». Для двадцатилетнего пацана это было супер, потому что в этом журнале тогда печатались братья Стругацкие, Владислав Крапивин и другие зубры. В фантастике «Следопыт» был абсолютным лидером СССР! Печататься там было мечтой десятков профессиональных писателей. И вдруг я — среди них! А ведь даже у автора «Ночного дозора» Сергея Лукьяненко в «Следопыте» тогда опубликовали лишь рассказик на две страницы.

C: И ты начал работать в жанре фэнтези.

А: Да бред все это. К фэнтези меня причисляют благодаря историческим романам. Но и там я использую элементы фэнтези как прием, а не как жанр. Кстати, другие эксперты называют мои ранние вещи научной фантастикой. Нашли, блин, «ученого» — это с одним незаконченным курсом журфака! Все эти тексты — просто фантастика, не фэнтези и не сайнс-фикшн. Но даже с ней я покончил. Разлюбил.

C: Почему?

А: Фантастика в моей жизни была вещью возрастной: пацану было интересно, большому дядьке — уже как-то не очень. Большого дядьку больше стал интересовать реализм. Когда и в этой сфере набрал опыт, стало интересно ставить себе более сложные задачи.

C: И тогда ты полюбил исторические романы?

А: Исторический жанр — тоже всего лишь формат. Сам по себе он — просто так, «для форсу бандитского». В чистом виде этот жанр уже утратил художественную актуальность. Мне было интересно вернуть ему прежнее значение, возрождая жанр в современном ключе.

Например, оживить исторический эпос интерактивностью фэнтези. Так получилось «Сердце Пармы» — не винегрет из разнородных элементов, а синтез, усложненный лингвистикой и фольклором, эдакое новое видение мира.

Или я решил производственный роман сплавить с историческим экшном и христианской мистерией: у меня вышло «Золото бунта». А все аналогии горе-критиков с «Угрюм-рекой» или с «Петром Первым» — это от куцего понимания ими литературных технологий. Все равно что «Войну миров» Уэллса выводить из «Войны и мира» Льва Толстого.

«Сердце Пармы» выстрелило, сразу появилась популярность. А ты уже ощущал себя писателем?

А: Есть профессия «писатель», а есть призвание — писатель. Как профессия — это когда ты можешь обеспечивать себя своим писательским трудом. Сегодня я могу это делать весьма неплохо. Как призвание — когда ты видишь мир как текст, и только текстом ты можешь реализовать себя наиболее полно и адекватно. Таким я был всегда. Конечно, я долго не верил, что у меня получится стать писателем по профессии, но по поводу своего призвания я точно никогда не сомневался.

Я не явился сдавать сессию, вот меня и выперли из института. Переживать не стал, а решил: смогу писать и так!

C: А что вызвало сомнения в профессиональной пригодности?

А: Экономическая и культурная ситуация в России. Когда мое поколение должно было входить в литературу, ему не нашлось площадки. Все было забито «возвращенной литературой»: Набоковым, Аксеновым, Довлатовым, Войновичем, Солженицыным. По уму, этих авторов надо было издавать сразу книгами, а журналы оставить соплякам типа меня. Но экономическая ситуация продиктовала: все надо отдать вернувшимся мэтрам, а молодежь пускай облизнется. Вот мое поколение и пролетело со свистом. Уцелели те, у кого нашлось достаточно характера.

C: И тогда ты самовыражался в своих книгах?

А: «Самовыражение неплодотворно», как однажды сказал писатель Леонид Юзефович. Я не самовыражался. Но личностно вкладывался в своих героев, да. Я вполне автобиографически воспринимаю и рефлексирующего князя Михаила из «Сердца Пармы», и озлобленного Осташу из «Золота бунта», и философа Служкина из «Географа», и бабника-наглеца Моржова из «Блуды». Во всех этих героях так или иначе присутствую сам я, но ни в одном из них — стопроцентно.

C: Как ты относишься ко всевозможным наградам и званиям — иронически?

А: Почему же? Вполне серьезно отношусь. Ведь эти награды — в определенной степени мой карт-бланш. Это хорошая возможность реализовывать более масштабные проекты, чем раньше.

C: Ты человек амбициозный и стремящийся к успеху?

А: Не люблю этих слов, но если Cosmo угодно, — да, я весьма амбициозен и стремлюсь к успеху. Потому что все время сидеть на одной и той же табуретке — надежно, конечно, но довольно скучно. Есть множество идей, которые можно реализовать только на других табуретках. В этом и заключаются амбиции. А возможность сменить табуретку предоставляет успех.

C: На телеэкраны выходит кинопроект «Хребет России», фильм об Урале. Как удалось заинтересовать Леонида Парфенова этой специфической идеей?

А: Мне давно хотелось рассказать об Урале примерно в том формате, в каком Леонид рассказал об истории России в фильме «Российская империя». Но я понимал, что повторение не прокатит. Нужен еще и «ключ» к теме, потому что тема — провинция, а провинция сейчас совсем не мэйнстрим. Такой «ключ» я обрел в лице Юлии Зайцевой, преподавателя Пермского университета, которая занимается экстремальными видами спорта. Я понял: надо показать, как современный человек может осваивать Урал!

И тут мне позвонил Анатолий Борисович Чубайс: оказалось, что ему давно нравятся мои произведения и он рад пообщаться со мной как обыкновенный читатель с писателем. Это было, конечно, как удар балконом по голове. Я не растерялся и рассказал об идее возможного фильма, которую Анатолий Борисович, к моему величайшему изумлению, поддержал. И даже предложил профинансировать съемки! Тогда я взял все в охапку и пошел, разумеется, к Леониду Парфенову. Съемочная команда Леонида проехала по Уралу, познакомилась с натурой, и Леонид согласился делать фильм. В этом фильме трое ведущих: он, я и Юлия Зайцева.

Я стремлюсь к успеху. Сидеть на одной табуретке надежно, но неинтересно. Есть же и другие табуретки!

C: Кто помогал снимать?

А: Этот фильм — самый дорогой проект современного российского телевидения.

Мы снимали на пространстве от Перми до Тобольска и от Ныроба до Аркаима. Снимали в городах и деревнях, в музеях и шахтах, в пещерах и на скалах, в лесах и на реках. Были задействованы вертолет и мотодельтапланы, катера и моторные лодки, тепловоз и вездеход, снегоходы и квадроциклы. После РАО ЕЭС России к финансированию фильма по решению Дмитрия Рыболовлева подключилось ОАО «Уралкалий». Но вот до губернаторов мы не достучались — ни в Пермском крае, ни в Свердловской области.

C: Фильм наверняка поставит тебя в центр внимания. Ты этому рад?

А: Да не особенно. Я не светский человек. Тусовки мне безразличны. Я бы вообще предпочел не внимание бомонда, а внимание уральских промышленников, которые активно помогают в реализации культурных проектов.

C: Ты доволен тем, что получилось?

А: С одной стороны, конечно, доволен. Россия теперь увидит настоящий Урал. А с другой — не доволен. Потому что мне мало. Можно было бы показать и рассказать о многих-многих других вещах, ничуть не менее увлекательных. Но в один проект все не влезает. Поживем — увидим, может быть, получится и продолжение темы. Ведь я очень люблю Урал!

С Алексеем Ивановым разговаривала Полина Заморина
Фото: Владимир Герасимов

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить