Останься в живых

Полтора года назаду мужа Оли обнаружили рак. Врачи дали ему срок -год максимум. Она не поверила. Ей надо было во что бы то ни стало спасти его — и у нее получилось.

Останься в живых

Полтора года назаду мужа Оли обнаружили рак. Врачи дали ему срок -год максимум. Она не поверила. Ей надо было во что бы то ни стало спасти его — и у нее получилось.


«Нас познакомила моя университетская приятельница — когда-то она работала няней у Сережиной дочки. Я приехала к ней на дачу и уже уходила, когда в дверях столкнулась с мужчиной. Оказалось, тот самый Сережа, про которого я столько слышала, приехал с дочкой навестить ее бывшую няню. Этот момент запечатлелся у меня в памяти с фотографической точностью. Я очень хорошо помню, как он стоит за калиткой — белые брюки, белая рубашка, борода и большие-большие, немного грустные глаза. Он сказал: «Куда же вы уходите? Посидите с нами, мы вот торт принесли». Я осталась, не знаю почему. Мы долго болтали, потом отвезли его дочку к маме — и так я узнала, что он давно в разводе.
«Ты так понравилась Сергею! Он постоянно про тебя спрашивает и зовет в гости, — сказала мне потом подруга. — Поехали?» А я в свои 19 была закомплексованной девочкой и очень удивилась: как это я могла понравиться такому взрослому мужчине? Сереже тогда было почти 40.
В общем, мы с подругой поехали в гости к моему будущему мужу. Сидели, болтали, чай пили. Моя приятельница, очень умная девушка, как-то быстро испарилась. Мы с Сережей остались вдвоем. Ну и доигрались… Только поздно ночью он отвез меня домой, и еще полчаса мы не могли друг от друга оторваться. Первый раз мне было так сумасшедше целоваться с кем-то. Я просто улетела куда-то, себя не помнила.
Буквально через пару дней я уехала в студенческий лагерь в Крым. Я звонила ему каждый вечер, выстаивая длинную очередь к телефону-автомату, но на том конце никто не брал трубку. Я подумала — не судьба, но перед отъездом решила попробовать в последний раз. Вечером намечалась прощальная дискотека, поэтому я позвонила днем, и он взял трубку. Оказалось, что Сережа ужасная сова, до середины дня спит, а вечером уезжает по делам. В этот момент он что-то готовил. В трубке так шкворчало и шипело, мне даже казалось, будто я чувствую запах. Он спросил: «Что ты любишь есть?» А я была в таком смятении, оттого что слышу его голос, что начала нести ерунду — про черную икру, про какую-то жареную курицу, хотя я вовсе ее не люблю, про форшмак, который вообще никогда в жизни не ела, но почему-то сказала, что обожаю… А потом была дискотека, все плясали, что-то пили. Я сидела на бордюре и рылась в карманах — хотела посмотреть, сколько денег у меня осталось. Нашла три десятки и вдруг ни с того ни с сего загадала: если сумма цифр будет равна девяти на трех купюрах подряд, я выйду за него замуж. Считаю — девять. На второй — девять. На третьей — девять. Эти десятки потом еще очень долго у меня хранились.

Я НАЧАЛА НЕСТИ ЕРУНДУ — ПРО ЧЕРНУЮ ИКРУ, ПРО ЖАРЕНУЮ КУРИЦУ, ПРО ФОРШМАК, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ЕЛА.

Другая жизнь
Вернувшись из лагеря, я бросилась к нему. Проводила у него все дни с утра до ночи. Удивительно, но первое время мы почти не занимались любовью. Просто сидели на кухне, пили чай, говорили обо всем на свете. У меня патриархальные родители, они были в ужасе. И в какой-то момент мне было поставлено условие: или ты с ним расстаешься, или вы женитесь. Нам обоим трудно было решиться: он долго жил один, я вообще никогда ни с кем не жила, мы оба были не готовы, но в конце концов я собрала чемоданы и переехала к нему. Родители сразу же поменяли замки. Дело прошлое, я давно не держу на них обиды, хотя простить маму мне было очень нелегко. С Сережей у них до сих пор серьезный конфликт.
Первый год мы просто не могли пройти друг мимо друга, не прикоснувшись. Мы были так близки, так совпали все наши пазы, что даже тяжело было, ведь каждый из нас личность, а тут все границы стерлись.
Через два года я забеременела. Ребенок был незапланированным, я даже какое-то время думала, оставлять ли его, мне же едва исполнилось 22. Ника родилась в Новый год — 31 декабря. Сережа поразил меня тем, какой он оказался нежный папа. Он и мне позволял оставаться абсолютным ребенком в бытовом плане. Когда через пару лет, уже на четвертом курсе, я решила бросить свой университет и пойти учиться на режиссера во ВГИК, он был единственным, кто меня поддержал. Это потом, когда мой фильм получил приз на фестивале, все поняли, что режиссура — действительно мое, а первые полгода мама со мной не разговаривала. Первый год обучения был настоящим безумием. Мы буквально жили в институте. На дочку и мужа у меня совсем не оставалось времени. Сережа все это выдержал: «Если тебе хорошо, то и мне хорошо».
А на седьмой год нашей жизни я безумно влюбилась. Тот человек ответил взаимностью, и мне стало казаться, что мои спокойные и ровные отношения с Сережей проигрывают новым, где такая любовь, романтика, подарки, цветы, внимание. Муж не любит внешних проявлений чувств, а тот человек, наоборот, всячески показывал, как он меня любит. Мне казалось, что я выросла из отношений с Сережей и надо уходить из семьи.
Мы решили разъехаться. Но вскоре я поняла, что с тем человеком меня ничего не связывает, и вернулась к Сереже. Не столько ради него, сколько ради Ники. Сходились мы очень медленно. Долго не было доверия, мы совсем не обнимались, не целовались, спали в разных комнатах. Но Сережина болезнь все смешала.

Спасти и сохранить
Сережа нащупал у себя в животе уплотнение. У него долго болел живот, но мы считали, что это нервы. Он сказал мне только, что хочет обследоваться. Я ни о чем не догадывалась, вся была в своих переживаниях. Так совпало, что как раз в это время мой лучший друг умер от рака лимфоузлов. Долго лечился, но ничего не помогло. Это были первые похороны в моей жизни, я очень тяжело их переживала. Помню, что сказала Сереже: «Как хорошо, что никто из нас не болен», а он неожиданно ответил: «Это еще неизвестно». Тогда я была в таком состоянии, что не придала значения его словам. Но когда он поехал на обследование, до меня вдруг дошло, ЧТО это может быть. Когда он вернулся, я спросила: «Скажи, я правильно догадалась?» Он просто ответил: «Да».
Нам очень повезло — операцию проводил один из лучших хирургов страны. Не знаю, как я не сошла с ума за эти шесть часов. Я не могла найти себе места, ходила в душ каждые 15 минут, чтобы хоть как-то отвлечься. Ко мне приехала Сережина дочка Саша, с которой мы давно подружились, и мы с ней рыдали, обнявшись, что-то пили, но меня колотила такая страшная дрожь, что я разбила стакан. Операция прошла успешно, но в ее ходе выяснилось, что ситуация критическая. Опухоль проросла в брюшину, были метастазы в лимфоузлах и печени. Врачи все вычистили, кроме печени — так всегда делают, иначе пациент не выживет. Результатов гистологии еще не было, но хирург сказал, что, вероятнее всего, это четвертая стадия. Последняя. Сережа долго отходил после операции, все спал, и спал, и спал. Только день на четвертый, когда он окончательно пришел в себя, я рассказала ему правду. Говорить было трудно, я боялась его реакции. Он ничего не сказал. Только дернулись мышцы лица.

Я НЕ МОГЛА НАЙТИ СЕБЕ МЕСТА, ХОДИЛА В ДУШ КАЖДЫЕ 15 МИНУТ, ЧТОБЫ КАК-ТО ОТВЛЕЧЬСЯ.

Вообще я очень неорганизованный человек, у меня вечно все вверх тормашками. Оказалось, что если я захочу, то могу все. Я очень хотела спасти Сережу и начала лихорадочно думать, что же делать. Бросилась звонить — нет, не маме. Мама мне не помогла ни материально, ни морально — никак. Она знала, что у Сережи операция, но позвонила только через два дня. Забыла… Я позвонила своему институтскому мастеру, которая перенесла рак груди. Я спросила: «Вы много знаете людей, которые выжили после рака?» Она сразу все поняла и начала говорить мне очень правильные вещи — что у меня впереди тяжелый путь, что мой подвиг никто не оценит, что я должна быть к этому готова, а я кричала, что мне плевать на все, лишь бы его вытащить, но я не знаю, что мне делать. У меня была безумная лихорадка. Я открыла записные книжки и начала обзванивать врачей, которые могли помочь или хотя бы могли знать кого-то, кто может помочь.
Первым делом я уволилась с работы и взяла академический отпуск в институте. Вдруг все сразу встало на свои места, я поняла, что в жизни действительно важно. Главным было спасти Сережу, и я бросилась в это с головой. На следующий же день после операции я приехала в больницу и просто поселилась там. Ухаживала за Сережей, мыла его, выносила утку, добивалась одноместной палаты. С Никой в это время сидела Сережина дочка. Мы подружились с его лечащим врачом, и как-то я спросила его, что нас ожидает. И он рассказал мне несколько вариантов того, как Сережа будет умирать. И назвал срок — от полугода до года, не больше. Добавил, что онкология — темный лес и никогда не знаешь, случится ли это раньше или позже. Но смысл его слов был в том, что я должна готовиться. Ника потом долго рисовала папу лежащим в кровати. Она писала папе письма, я привозила их в больницу и заклеивала стены в его палате. Приносила цветы, а когда ему разрешили есть, привозила самое вкусное.
Мы никогда много не зарабатывали, все наши крохотные сбережения ушли на операцию. Денег не было совсем, но ко мне вдруг стали приходить люди и приносить деньги. Несли сами, я стеснялась просить. Родственники, друзья, шапочные знакомые и даже совсем чужие. В том числе очень небогатые люди, у которых я бы ни за что в жизни не взяла денег. Они просто приходили в гости, пили чай, а после их ухода я обнаруживала конвертик. И каждый раз плакала. Я думала, что я одна в своей беде, и мне было удивительно, что так много людей захотели мне помочь. А потом мне позвонила совершенно незнакомая девочка, сказала: «Я слышала, у вас беда? Вот телефон моего знакомого, он занимается генетическими исследованиями и делает анализы на определение подходящих препаратов химиотерапии». Этот генетик мне в итоге помог больше всех. Он мне дал четкую программу действий — что надо сделать в первую очередь, во вторую, в третью. Мне необходимо было узнать все об этой болезни, и он сразу дал мне адреса и телефоны специалистов, ссылки в Интернете. И я наконец перестала метаться и успокоилась.

13 лет

Сереже назначили химиотерапию, которая уничтожает метастазы, но при этом убивает все жизненные силы организма. К этому моменту я узнала о раке все, что могла. Мы сделали генетический анализ и определили, какие препараты из двух равноправных схем лечения нам подходят. Выяснили, где делают самые подробные анализы, точные УЗИ, лучшую томографию и МРТ, в какой больнице лучше проходить химиотерапию и как именно надо это делать. Я днями и ночами сидела на англоязычных сайтах и читала про лекарства, которые нам должны были колоть. Всеми правдами и неправдами добывала журнал для онкологов, печатающий результаты исследований, сравнивала результаты и смотрела, какой препарат дает какие шансы. Обнаружила, что нам нужно еще одно лекарство, которое не входит в стандартную схему химиотерапии. Оно стоило бешено дорого — одна ампула 1000 долларов, принимать надо по две каждые две недели. У нас не было таких денег. Я добилась, чтобы нам его выписали в райдиспансере, во что не смогли поверить даже врачи. Ездила в онкоцентры и больницы каждый день, как на работу: с утра вставала, завтракала и ехала, консультировалась с врачами, задавала вопросы, добивалась чего-то. Один профессор из онкоцентра даже как-то спросил меня: «Вы что, врач? Вы же знаете больше меня». В это время со мной невозможно было общаться, я могла говорить только о Сережиной болезни, просто помешалась на ней.
В итоге мы устроились в лучшую, наверное, онкологическую больницу к гениальному химиотерапевту, который очень тонко чувствует дозировки, когда что надо менять. Первые несколько курсов проходили очень тяжело. Ужасные побочные эффекты — безудержный понос, рвота… Я покупала самые дорогие противорвотные препараты, лишь бы Сереже было легче. У него весь рот был в язвах, поднималась температура под сорок. Только волосы не выпадали — зато они стали вылезать у меня, целыми клоками. Курсу к пятому ему стало настолько лучше, что он даже уезжал домой после укола. Я так переживала за него, что, когда ему делали химию, меня тошнило больше, чем его самого, и сильно болел живот, что я даже встать не могла.
Был момент, когда он совсем опустил руки, стал говорить: «Ну, значит, столько мне отпущено, вы уж там не горюйте без меня…» Я не могла придумать, как мне его перенастроить, ведь от этого зависит 99% успеха! И решила: все, что в моих силах, — это показать ему, насколько он нужен нам с Никой. Я все время давала ему понять, что не могу без него жить, что мы без него погибнем. И он это понял. В перерывах между химиями Сережа ездил на дачу к другу, неделю отдыхал там перед новым курсом. Однажды он вернулся и увидел, что я хожу по дому в его футболке, которая хранит его запах. Я сказала ему: «Пока тебя не было, я спала на твоей половине кровати». И тогда в нем что-то изменилось. Появилась уверенность, что он будет бороться за жизнь. Не ради себя — ради нас.

ОН ПИСАЛ: «ПУСТЬ НА МОИХ ПОХОРОНАХ ПО ВОЗМОЖНОСТИ НЕ БУДЕТ РЕВА. ВЕСЕЛИТЕСЬ, ВСПОМИНАЙТЕ ХОРОШЕЕ».

Хвала небесам — химия убила почти все метастазы! Нам назначили операцию на печени. После нее, как говорят, появляется очень хороший шанс прожить еще лет пять. Но накануне, вернувшись с дачи, он мне рассказал, что ему кукушка накуковала 13 лет. И я решила, что вот она, наша цель — 13 лет. Это не шесть месяцев, не год и даже не пять лет. Нике уже будет 18, а когда ребенку столько лет, папа уже в принципе имеет право уйти. А я уж как-нибудь переживу. Постоянно говорю ему: «Ты помни, с тебя еще 13 лет!»
Сережу положили на операцию. Врачи знали, что лекарство, которое он принимал, дало очень серьезный побочный эффект — тромбоз. А тут выяснилось, что тромб дошел до легких и Сережа может умереть в любой момент. Врач сказал, что из-за этого операция очень опасна, шансы на выживание 50 на 50. Сережа пошел на это, не сказав мне ни слова. Операция прошла успешно. Когда он очнулся после наркоза, врач влетела к нему и сказала: «Быстро вставайте и сделайте два шага!» Потом она мне рассказала, что это нужно для того, чтобы сердце начало качать кровь и только так можно было выяснить, не попал ли тромб в легкие или сердце. Если все в порядке, человек встает и идет, если нет — встает и падает замертво. У нас был очень маленький шанс на выживание, и он сработал!
Нам дали уникальную возможность начать все заново. Я очень изменилась. Карьера — это такая ерунда. Удивительно, для того чтобы понять такую простую вещь, меня надо было так сильно шарахнуть башкой об стенку. Героизм тут ни при чем. Я для себя это сделала, мне нужно, чтобы мой муж был рядом со мной, я не могу без него жить.
Когда Сережа спал после операции, я взяла его блокнот, чтобы что-то записать… А там были напутствия. Для меня, для Сашки, для Ники, для его мамы. Он писал: «Пусть на моих похоронах по возможности не будет рёва. Веселитесь, вспоминайте хорошие моменты. Человек приходит и уходит, это нормально, не надо плакать. Радуйтесь тому, как хорошо было нам вместе». Он не знает, что я нашла завещание. После операции он спрятал куда-то блокнот. Но не думаю, что он уничтожил записи.
Я все еще не могу сказать: у нас получилось, мы победили. Рак может вернуться в любой момент, но Сережа обещал мне 13 лет.

P.S. В марте Оля присоединилась к команде Cosmo в качестве редактора раздела здоровья.

Благодарим кафе «Люстра» за помощь в проводении съемок.

ФОТОГРАФ: ТАТЬЯНА ЗОММЕР. ВИЗАЖИСТ: НАДЕЖДА КОВАЛЕВА. СТИЛИСТ: ЛАДА АРЗУМАНОВА. НА ОЛЕ: РУБАШКА, MAX&CO

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить