Генная память

ИСКУШЕНИЕ. Ты спрашивал о сказке; вот она. Наши отцы говорят с нами. Они в наших генах и в том, как мы улыбаемся…

Генная память

Ты спрашивала о сказке; вот она. Наши отцы говорят с нами. Они в наших генах и в том, как мы улыбаемся, в том, как мы рисуем, не отрывая руки, распечатанный конверт, и в том, как мы показываем собаку и зайца тенью ладони на облитой солнцем стене.

Бывало, мы не слушали их вовсе, а бывало — становились излишне послушны там, где стоило бы выбрать собственный путь. Но их откровения, многие их размышления и пролистанные ими — ценой исшраменных пальцев — страницы истины отпечатаны в нас, будто в растущих деревьях. Следы отцовских слов мы обнаружили бы в самой нежной глубине своей, где временные кольца тонки — наматывались слишком быстро тогда на веретено шёлковые нити бытия, но есть они и на годах холщовых, жёстких, поздних — проступают, словно сургучные печати, пропитывают и скрепляют.

- Любовь не знает времени, — говорил мой отец. — Потому она не может наскучить или состариться. Любовь не может закончиться.

Но вот стоял я у зеркала и видел: моя любовь утомила меня. Я спрашивал себя, пристально вглядываясь в нос, щёки, сжатые губы, глаза… Я спрашивал себя: как могло такое произойти? Когда это произошло? Где, в каком из серых, туманных рассветов я уронил во влагу забвения ту искру, что освещала мою жизнь? Женщина моя спала рядом, на расстоянии вздоха от меня, глядящего в опустевшее своё отражение, и не знала, что я потерял нашу любовь. Я страшился разбудить её, кто упрекнёт меня в этом? Я должен был найти дорогу назад, к ней, дорогу вперёд, к ней, и сон её прозрачный, цветной, был тем мостом, что держал обоих нас над пропастью беды и не давал упасть.

Я укрыл теплее мою сероглазую фею и вышел на кухню; заварил крепкого чаю. Предстоял долгий путь. Путь от самых истоков.
Кто-то, разыскивая причину обмелевшей реки и угасшего луча, прошёл бы путь обратный; я же предпочёл видеть свою любовь книгой, и если где-то утратил я, исказил смысл повествования, то читать стану с начала, лист за листом, отрисовывая в сердце моём волшебную картину любви.

Вот здесь. Здесь.

Мы были вскользь знакомы больше полутора лет тогда, но что я видел за её округлыми плечами, обращённой в никуда улыбкой и встревоженными, как у птицы, глазами? Мне думается сейчас, что до того утра мы были камешками с галечного пляжа, и ленивая, беззубая волна перекатывала нас на языке, пробуя на вкус и твёрдость, сталкивая и отбрасывая прочь.
Она ошиблась в то утро. Набрала — не тот — коротенький трёхзначный номер, пытаясь отыскать кого-то в безликих коридорах офисного лабиринта. Я переживал сейчас тогдашние свои чувства; моё дрожащее недоумение от того, что я делаю, осознание того, как, плотно ухватив телефонную трубку, боялся я, что кто-то сейчас отвлечёт её, войдёт в её дверь, позвонит на другой её телефон, что пьяный телефонист случайно перережет самый важный провод, и магия прервётся. Предохранители в системе моей душевной безопасности рвались десятками, как петарды в новогоднюю ночь, но я забыл о своих извечных страхах пресыщения, обмана, боли — всех этих блокпостах на сердце зрелого мужчины, и отдавался улыбчивому голосу с самоотверженностью юного глупца.


Я тихо смеялся сейчас, прижавшись к кухонной стене, вспоминая какие глупые уловки придумывал, чтобы встречаться с моей телефонной феей вживую чаще, чем случайно выпадавший нам раз в неделю где-то между залом совещаний и столовой, как немели мои пальцы, хватавшие едва пискнувший телефон, как заговорщическая, счастливейшая улыбка захватывала без сопротивления моё лицо, стоило мне увидеть знакомый силуэт, как я, едва дыша, спросил о номере её домашнего телефона, и совершенно забыл дышать, когда она принялась его диктовать.
Мы пили вместе чай, закрывшись в её кабинете, говорили о незначительном и смеялись, рассматривая фотографии с офисных вечеринок, я заглядывал вскоре к фее ежедневно, стоило лишь часам заикнуться об обеденном перерыве, и делал первые, робкие подарки — яблоки, леденцы, шоколадки: я приручал её дикие глаза, подкармливая частицами собственного сердца.
И первая прогулка… Их было много после, но кому не знать, как сильно слово «первый»? Первое прикосновение пальцев, первая пауза, повисшая в бесконечных до того разговорах, первый румянец от случайного — о, я намеренно завлёк мою фею в толпу людей! — столкновения тел, первый поцелуй, когда невидимый смерч срывает вдруг с тебя тело, оставляя лишь притронувшиеся друг к другу губы, и то место касания, касания… Я провожу пальцами по губам, по следу поцелуя и глубоко вздыхаю, ощутив вдруг нехватку кислорода, как всегда в первые дни рядом с ней, ведь страсть жгла нас ацетиленовым пламенем.

Дни, недели, месяцы перебираю я в памяти, как яркие бусы, её зелёное платье, её тонкие пальцы, моя ладонь, спящая на лунно-белом женском животе, снег на шерстяной шляпке, прохладу ключа, заевшую молнию на чемодане, сосредоточенный лоб её, когда выбирает цвет штор, шорох белого атласа, когда она тянется за кольцом, слёзы её, смех её, ресницы её и пальцы ног, Вот она, в смешной розовой пижаме, держит в руках пахнущий апельсинами крем и прыгает на одной ноге, намазывая пятку другой. Вот она после долгих уговоров съезжает, вернув на миг испуганные глаза, с пластиковой горки в море, растерянно выныривает и ворчливо щурится всю последующую неделю, потеряв в водовороте одну из линз. Вот она, шмыгая носом, пьёт детский сироп от кашля и прячет от меня под подушку невкусные таблетки.

Я сижу, глубоко дыша, закрыв глаза, и давно затянулся плёнкой озябший у окна зелёный чай. Я сижу, исполненный радостью, будто спелая ягода — соком, я вдыхаю воздух, выдыхая тепло. И когда сероглазая фея моя, шлёпая босыми ступнями, подходит ко мне и чуть взволнованно склоняется к моему лицу, я открываю глаза и выпускаю из себя созревшую, выращенную для неё одной улыбку:
- Доброе утро, любовь моя.

Юлия Стребкова
Фото: Таша Яковлева

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить