Есть женщины!

Мы давно относимся к еде как к высококалорийным батарейкам — закинул внутрь и побежал. Но стоит ощутить, как пахнут чужестранные пряности, разучить музыкой звучащие названия блюд, увидеть, как на глазах у тебя рождается искусство, — и еда становится фантастическим удовольствием.

Есть женщины!

Мы давно относимся к еде как к высококалорийным батарейкам — закинул внутрь и побежал. Но стоит ощутить, как пахнут чужестранные пряности, разучить музыкой звучащие названия блюд, увидеть, как на глазах у тебя рождается искусство, — и еда становится фантастическим удовольствием.

В том, что происходит, изрядная доля иронии: таких криворуких и ленивых, как я, в здравом уме вряд ли когда занесет на кулинарные курсы. Подобные вещи подразумевают любовно выстраиваемый быт и не терпят суеты. Женщина, которая приходит учиться изысканной итальянской кухне, заранее знает, что такое цукини и маскарпоне и чем конкретно тимьян отличается от базилика, и вряд ли урчит от наслаждения, наворачивая горячий «Роллтон» с горбушечкой или чебурек… Но при моих реактивных скоростях еда действительно не роскошь, а топливо. Сертификат на право посещения одного занятия в кулинарной школе мне подарили на день рождения, и не могло быть ничего ехиднее такого подарка. Прошло счастливых полгода, прежде чем редактор кратко сообщил, что мне таки не отвертеться.

Нет, не сказать, чтобы я совсем ничего не умела: у меня бывали приступы острой гастрономии, я люблю показательно рубить греческий салат, тщательно размешивая специи в стаканчике с оливковым маслом со строго определенным сортом соленой домашней брынзы, и наворачивать его одинокими летними вечерами, сидя на подоконнике, со стаканом портвейна. Мама передала мне немного житейской мудрости, и, когда ко мне в дом приходят голодные мужчины и начинают алчно хлопать дверцей холодильника, я умею быстро обмакнуть хлеб в яйцо, нарубить салями и огурчика и сделать горячие бутерброды. Но большую часть времени я действительно ем, мало задумываясь о том, что именно. Главное — ем.

Высоко над бытом

Кулинарные курсы находятся на двадцать четвертом этаже высотки на Соколе, и Москва вокруг — игрушечная, лоскутная, пластиковая, похожая на большую песочницу, люди с булавочную головку, блестящие машинки в пробках, словно нанизанные друг за другом на ниточку. А здесь мы, пять женщин, которым выдали фартуки, папочки и бейджики, и каждая так вдумчиво изучает рецепты, так серьезно завязывает лямки, так оглядывает город с высоты, как будто в составе десанта готовится к высадке.

На большой кухне с длинной стойкой, плитами, блендерами и разнокалиберными сковородами появляется коротко стриженный юноша в белом, представляется Павлом — он будет учить нас готовить. В плане нашего семинара по итальянской кухне двенадцать блюд вроде «супа из тыквы с креветками и базиликом», «ризотто с белыми грибами и голубикой», «рулета из бразино на пару со шпинатом» и много другого неизведанного. Рядом со мной пожилая дотошная тетушка, молодая безгласная домохозяйка, яркая, говорливая бизнес-леди лет тридцати и улыбчивая интеллигентная барышня такого же возраста — у всех в глазах детское восторженное любопытство.

Павел начинает с «несложного» салата из рукколы, белых грибов и инжира. Под рукой у него склянки с маслом, настоянным на базилике, розовом перце, петрушке и лимонной цедре. Он обжаривает грибы, а затем, подбавив белого вина, и дольки инжира в оливковом масле с чесноком, чтобы притупить вязкую сладость, выкладывает получившееся на свежую рукколу, сбрызнув маслом и уксусом. Все это занимает у него минут пять-шесть, мы едва успели отодрать от рукколы жесткие стебельки, как уже вооружаемся вилками и пробуем… Лица у всех загадочны.

На очереди рулеты из цукини со сладким перцем и моцареллой. Оказывается, чтобы правильно почистить запеченный перец, нужно вытащить его из духовки, дать чуть-чуть потомиться под пленкой и чистить теплым, тогда кожица отходит легко. Но передержи — остынет, и придется мучительно отдирать. Павел обжаривает просвечивающие чешуйки цукини, а затем выкладывает в маринад из апельсинового сока, мяты, тимьяна и базилика. Мы заворачиваем рулеты из одной полоски цукини, одной — перца и одного шарика моцареллы, и у нас выходит итальянский триколор. Мы налетаем на него роем, и на пару минут воцаряется блаженная тишина.

Зеленый шум

Нет на свете ничего полезнее зелени — это нам с детского сада внушают. А если тебе с этого самого нежного возраста делается дурно от одного запаха петрушки с укропом? И от вялого салата с песочком? Альтернатива есть! Надо только знать ее (альтернативную зелень) по имени.

А потом уже можно выбрать свою, любимую — и класть хоть в салаты, хоть на бутерброды… Вот, например, что появилось у нас в магазинах:

ПРЯНАЯ ЗЕЛЕНЬ: базилик, фенхель, розмарин, руккола, майоран.
РАЗНЫЕ САЛАТЫ: ромэйн, лолло-россо, айсберг, радиккьо, оаклиф, корн.

Работа с молекулами

Попутно Паша рассказывает нам, что в Испании живет человек по имени Ферран Адриа, он придумал «молекулярную кухню»: обрабатывает блюда жидким азотом, экспериментирует с текстурами и температурами готовки. Пашины глаза загораются, он говорит: «Я вам покажу, покажу сейчас! Вы больше нигде такого не попробуете!» — уносится на кухню и возвращается оттуда с агрегатом, похожим на уродливый термос. Заливает внутрь того самого жидкого азота, затем немного зеленого крем-супа, густого, обильного, плотного, закрывает, трясет, как шейкер, и выдавливает себе в чашечку то, что получилось. «Это мало кто умеет делать в Москве», — говорит Паша, и видно, как абсолютно мальчишеское чувство обладания чем-то таким, чего больше нет ни у кого во дворе, распирает его. Он дает нам попробовать пену, которой стал суп после обработки. Она невесома, тает во рту, вкус ее легок, прозрачен, еле ощутим — кажется, что с наваристой массой из кастрюли она не имеет ничего общего. Паша берет бокал для виски, наполняет его нежной пеной и вешает на краешек бокала жареную креветку, словно лимонную дольку, и протягивает одной из нас. Мы смотрим на блюдо кухни будущего завороженно. Нам только и остается, что смотреть завороженно, хрумкать, восхищенно кивать и издавать одобрительные стоны.

Секс или искусство?

Кулинария, как выясняется, имеет подозрительно много общего с сексом. И c искусством. Паша — виртуоз. Мы сидим в партере и наблюдаем за его one man show — с какой скоростью двигается этот человек, шинкуя, очищая, мешая, меняя сковороды, обжаривая в масле. Как непринужденно, играючи, небрежно он вскидывает и ловит то, что на огне, жонглирует кастрюльками, бутылками с вином и маслом, лопатками, ножами и остротами, пока все готовится, — это все настоящая прелюдия. Каким импрессионизмом выглядят причудливые разводы соуса и масла, веточки зелени, мелкая пыльца специй в тарелке, на которую он бережно выкладывает результаты труда. Как он подхватывает кастрюлю за краешек и каждой из нас дает вдохнуть аромат блюда: «Нет, вы чувствуете, а? Что-то невероятное!» И какими вообще неземными запахами полнится комната, пока за окнами горит атомный, алый московский закат, сквозь тучи ложатся розовые лучи, дискотечные чуть-чуть, стробоскопические — и при этом точь-в-точь такие, какие рисуют на иконах, когда на кого-нибудь сходит благодать.

Все, что касается эстетической стороны дела — от красавца мужчины с половником до шедевра на тарелке, к которому страшно притронуться, — это чистой воды искусство. Никогда бы не подумала, но так и есть. То же, что происходит у тебя внутри при дегустации, настолько сексуально, что делается неловко.

Тут еще принципиальная разница между процессом, происходящим на твоих глазах, и тем, что тебе приносят в ресторане. Там ты просто ахаешь и всплескиваешь руками, для тебя это изначально что-то не из твоей реальности, невоспроизводимое, далекое, диковинное. Здесь же происходит сотворчество, мелкая бытовая магия на твоих глазах: вот размельчается тмин и перец, вот запекаются овощи… В том и чудо, что все так просто, так быстро, так очевидно — и невероятно.

Карбонара и ризотто

Паша готовит спагетти карбонара, жарит на сковородке грудинку, вливает вино, выпаривает его, сушит бекон, чтобы был хрустящим. Вообще, что касается итальянской кухни, мы ведь учимся готовить что-то очень простонародное, то, чем в Италии сможет угостить любой крестьянин. Но чтобы найти здесь, в России, более-менее аутентичные ингредиенты, придется потратить немало времени и денег. Крестьянская итальянская кухня в Москве доступна только очень небедным людям. Увы. Я с тоской думаю о том, что никогда не повторю ни одного блюда, потому что на это надо будет прицельно убить день и треть зарплаты.

Паша варит спагетти до стадии al dente (чуть-чуть недоваренные, так, чтобы внутри, в самой сердцевинке, макаронина оставалось твердой), раскладывает карбонара нам по тарелкам. У него лицо усталой многодетной мамаши за ужином, и мы втягиваем в себя спагеттины, утробно урча.

Это, заметим, была только половина занятия, прошло всего два часа. Мы, уже притихшие, сытые и счастливые, воровато оглядываемся и обсуждаем, как бы замуровать Пашу, обустроить ему каморочку, подвозить продукты черными грузовиками без номеров, приходить к нему пару раз в день и приводить избранных, постоянно меняя пароли, и есть это все и по возможности ни с кем никогда не делиться. Паша прислушивается и улыбается злодейски.

Для ризотто с голубикой нам потребуется особенный рис сорта арборио, а также лук-шалот, который нужно рубить так мелко, чтобы он выглядел как рис. Идеальное ризотто должно быть консистенции «павезе» («слюни»), то есть вязким и нежным, но рис должен быть все же чуть недоварен. Паша сыплет в ризотто свежую голубику, и наши улыбки синеют. Вот примерно с этого момента мы уже окончательно соловеем и, несмотря на то, что впереди еще две разные рыбы и говядина, хотим только одного — чтобы Паша приготовил нам тирамису, после чего мы бы тихо уползли домой.

Из жизни овощей

К четвертому часу семинара женщины становятся растениями. Тупыми, счастливыми растениями, покачивающимися в такт Пашиным рукам. Мы озвучиваем рыбу, которую Паша чистит, и скороварку, в которой он парит рулеты.

— Я парюсь! — говорит кто-то за рулет.

— Да прекрати париться, чувак.

— Я закрыт! И снизу печет! Я весь мокрый!

— Да это баня просто, чувак, успокойся.

У нас на очереди филе говядины с белыми грибами и сушеными томатами, и Паша решает в качестве гарнира карамелизовать мелко нарубленный пастернак.

— Все знают, что такое пастернак?

— Не что такое, а кто такой, Паша, ты же интеллигентный человек!

У Паши в очередной раз получается чистый шедевр, но никто уже не удивляется, все просто кивают и констатируют. Паша гордится собственной находчивостью.

— Ну кто бы сказал, что это пастернак?! Никто же ведь не догадался бы, если б не знал!

— Только специалист, Паша. Литературовед.

В нас уже ничего не помещается. Мне скармливают все, что остается на сковородке, как самой высокой и молодой, и я с тоской думаю, что в иные дни отдала бы душу за один кусочек такой еды, а тут мне дают все сразу и в таком количестве, что я уже не помню, что за чем шло.

РИСкованная кухня

Оказалось, что итальянцы любят рис не меньше макарон. А некоторые прочие народы любят рис еще больше итальянцев!

ИНДИЙЦЫ вырастили лучший в мире сорт риса — дехрадунский басмати. Он растет только в горах и стоит бешеных денег.

КИТАЙЦЫ (весь миллиард на планете) ежедневно едят рис. На завтрак они любят очень жидкую рисовую кашу дами-чжоу без соли.

ТАЙЦЫ любят есть с рисом не только жгучий карри. Из короткозерного ароматного риса они варят на кокосовом молоке вкуснейшие десерты.

ЯПОНЦЫ для «колобков"-суши варят рис специального сорта и перемешивают с уксусом и сахаром, одновременно размахивая над ним полотенцем.

Тирамису

Паша меж тем устал и хочет незаметно испариться, но мы окружаем его плотным кольцом и скандируем: «Ти-ра-ми-су, ти-ра-ми-су!»

— Если женщина чего-то просит, — вздыхает он, — надо ей обязательно дать. Иначе она возьмет сама.

Паша ставит подогревать черные кофейные зерна, священнодействует с растопленным горьким шоколадом и апельсиновой цедрой, взбитыми сливками и ванилью, шафраном и подогретым растительным маслом, выливает пахучий эспрессо в чашку. Кухню окутывают такие ароматы, что хочется цедить воздух литрами и прятать в сумку, а дома вдыхать по капле перед сном.

Я вычерпываю ложками из ковша плавленый шоколад с апельсином.

Мы все перемазаны шоколадом, как ясли-сад.

Катаю на языке смесь какао, сливок и теплого апельсинового шоколада и понимаю, что во рту есть какие-то такие рецепторы, о которых я никогда в жизни не ведала, и что у них там сейчас сексуальная революция. Я испытываю такой острый, такой недвусмысленный обонятельно-вкусовой оргазм, что натурально тяжело дышать. Эта еда пахнет раем.

Паша делает всем по порции тирамису, а мне достается двойная, потому что некуда девать.

— Если ты не съешь, я выброшу.

Я стою над последним тирамису, и мне хочется плакать, потому что желудок уже занимает половину меня, и я лопну, несомненно лопну, и здесь будет очень грязно.

Паша смеется, ему не жалко меня совсем.

Я выкатываюсь на улицу в одиннадцать вечера, как большой, тяжелый сумоист-триумфатор, с собственным драгоценным животом наперевес. Я думаю, что если кто-то очень захочет сделать мне праздник — пусть мне просто купит Пашу на пару часов, а я сяду и буду смотреть, как он готовит.

Сын ошибок трудных

Дома через пару дней под мамино «это все расточительство, мои сырники все равно лучше», я пытаюсь приготовить ей спагетти карбонара. Разумеется, не находится правильного пармезана и панчетты и я в поисках зыбкого al dente сильно недовариваю макароны. У меня выходит, конечно, дальний, убогий родственник Пашиной карбонары, но он все-таки сохраняет какие-то фамильные черты — и я очень горда собой.

По крайней мере, во мне разбудили женщину. Я верю, что через какое-то время научусь доставлять себе едой не меньшее чувственное наслаждение, чем-то, что настигло меня на двадцать четвертом этаже в тот день. И тогда мне уже совсем не будет хотеться похитить повара с неясными целями. Мне в моем личном сексуальном экстазе будет достаточно себя и холодильника.
На «Роллтон», кстати, смотреть не могу совсем.

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить