Загран-паспорт

Любовь вошла в лифт, скрипя кожаной курткой, небрежно обронила bonsoir и заставила Катю смешаться, заблудиться в скудном лексиконе и по-французски ответить, что она не говорит по‑французски.

Загран-паспорт

В очереди за загранпаспортом Катя была третьей. Кроме нее, прилежно сложившей руки на коленях, чтобы с максимальным удобством рассматривать изъяны недельного маникюра, в полумраке коридора угадывались силуэты мужчины и женщины неопределенного возраста.

Третья — неплохой результат за те два часа в разгар рабочего дня, в течение которых Катя ощупывала взглядом скудную обстановку паспортного стола и сдирала большим пальцем левой руки облупившийся лак с указательного пальца руки правой. Ожидание в очереди держало Катю в напряжении: она привыкла заполнять временные пустоты разнообразными неотложными делами, удачно сочетая полезное с еще более полезным. Но в государственных учреждениях, больницах и аэропортах вести себя привычным образом удавалось с трудом. Возможно, потому, что единственным доступным там (хотя и неформатным) местом для курения — этого последнего занятия человека не у дел — оставались туалеты, а привычку курить в туалетах Катя, к счастью, не приобрела за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь.

В черной дыре очереди за загранпаспортом поиск утраченного времени был неизбежно-безнадежным занятием, хотя в этот, третий раз Катю засосало туда на срок несравнимо меньший, нежели много лет назад, когда она, еще школьница, пришла с мамой получать первое издание этого документа.

C необходимостью иметь загранпаспорт, чтобы беспрепятственно передвигаться по миру, Катя столкнулась еще раньше, чем получила законное право ездить на машине. Ей было пятнадцать, когда во французском лицее, а тогда еще просто школе с углубленным изучением иностранных языков, Катю включили в группу учеников, по обмену отправившихся совершенствовать французский. Кате, определенно, повезло, поскольку преуспевала она только в изучении языка родного, чему способствовала в большой мере любовь к чтению, и английского — благодаря хорошему репетитору, готовившему Катю к поступлению в известный вуз.

Как бы то ни было, директор школы не обошла вниманием отличницу Катю, хотя и не знавшую разницы между accent circonflexe и аccent grave, но обещавшую школе первую за много лет золотую медаль. Ранним январским утром она с одноклассниками приземлилась в Париже. Кате выпало поселиться в семье парижан, в которой не было места гостям и неожиданной дружбе с русской девочкой: слишком красивая мама слишком много работала, в то время как чересчур милый папа работать не стремился, проводя дни в тиши своей комнаты и где-то еще, пока их дочка в одиночку взрослела. Четвертой была собака. Катю кормили, поили и оставляли в покое: очень скоро Катя осознала это как вторую после самого факта поездки во Францию удачу.

Целый месяц она наслаждалась первым в своей жизни одиночеством. Все ее общение с внешним миром сводилось к тому, что она жонглировала несколькими известными по разговорнику фразами, служившими для выражения благодарности, радости встречи, горести расставания и сожаления о том, что она не говорит по‑французски и не будет ли так любезен собеседник перейти на английский. Таковых ей в Париже встречалось не много.

ЛЮБОВЬ ВОШЛА В ЛИФТ, СКРИПЯ КОЖАНОЙ КУРТКОЙ, И НЕБРЕЖНО ОБРОНИЛА: BONSOIR.

В чужой стране, в семье, где до нее никому не было дела, она чувствовала себя легко и свободно, не утруждась ни новыми знаниями, ни новыми знакомствами. Ей хватало того, что после полудня, когда заканчивались обязательные экскурсии и редкие уроки в лицее святого Мартина, она возвращалась домой, находила в холодильнике обед, брала собаку и отправлялась бесцельно слоняться по улицам — сначала с опаской, а потом все дальше и дальше на метро, так непохожем на родное московское. Катины тихие будни тянулись от выходных до выходных, пока не случилась ее первая красивая любовь.

Любовь вошла в лифт, скрипя кожаной курткой, небрежно обронила bonsoir и заставила Катю смешаться, заблудиться в скудном лексиконе и по-французски ответить, что она не говорит по‑французски. Месяц в Париже придал Катиной коронной фразе неповторимый местный колорит, а самой Кате, в новом пальто и с глянцевыми от блеска волосами, — такой очевидно нетуристический вид, что заявление ее прозвучало вызовом. Жером не мог на него не ответить.

Он жил двумя этажами выше, учился на факультете чего-то там и взялся опекать Катю во время ее прогулок по вечернему Парижу. Они говорили немного, скорее обменивались информацией: английский был неродным для обоих, отчего в словах всегда была дистанция, недосказанность и неловкость. Эту пустоту они так быстро научились заполнять поцелуями, что Катя только удивлялась, что это, оказывается, так просто — перейти от слов к действиям. На родине у нее не получалось делать это, не теряя лица и общей эстетики процесса.

МАЛО У КОГО ПОЦЕЛУЙ ОКАЗЫВАЕТСЯ ФРАНЦУЗСКИМ ВО ВСЕХ СМЫСЛАХ ЭТОГО СЛОВА.

Целовались они так много, что распухали и болели губы. Когда становилось невмоготу, они курили одну сигарету на двоих — больше им нечего было разделить, потом снова шли, останавливались и целовались. Эти совместные, хотя и сомнительные радости были в Катиной жизни первыми по‑настоящему телесными и намечали смутную дорожку к прочим открытиям, случившимся уже в Москве.

Спустя годы Катя, склонная к глубокой рефлексии, не могла различить, было ли это чувство влюбленностью в мужчину или в обстоятельства и город, оказавшийся столь странно гостеприимным. Она была здесь за скобками — языка, привычных ощущений, удовольствий и разочарований, которые сулили ей все будущие отношения, и за эти скобки к ней потянулся Жером, который сам не мог определить, куда им теперь идти со своей любовью.

Решающего объяснения с Жеромом не последовало ввиду понятных затруднений лингвистического толка, а их кратковременный союз увенчался долгим последним поцелуем и взаимным обещанием не терять связи. Они обменялись телефонами и адресами, что в отсутствие мобильных и Интернета автоматически означало сохранить друг друга в прошлом, но никак не в будущем. Уже в самолете Катя, глотая слезы и отвечая одноклассникам невпопад, решила, что случившееся есть достойное начало: мало у кого первый поцелуй оказывается французским во всех смыслах этого слова.

В Москву Катя привезла новое пальто, привычку красиво курить и умение правильно ухаживать за волосами. Еще ей не было равных в поцелуях.

Зеленый прямоугольник шенгенской визы стал единственной отметкой в ее первом загранпаспорте. Остаток школьных лет и лучшую часть лет университетских он пролежал на полке среди прочих документов, не востребованных жизнью, пока Катя, пакуя вещи на новую съемную квартиру, с удивлением не обнаружила, что фотография в нем, которую она считала весьма удачной, на самом деле ужасна, а срок действия паспорта вот уже год как истек. Дело было, конечно, не в фотографии: паспортные снимки редко отражают действительность в правильном ракурсе. Последние годы Катя училась, работала понемножку, иногда делила с кем-то постель, иногда — квартиру, нигде, впрочем, кроме университета, не задерживаясь и оставаясь в пределах одной восьмой части суши. Вот это ее расстроило по‑настоящему, до кошек в душе. Катя не то что бы не верила в отечественных производителей и уж совсем не стремилась искать лучшей жизни за границами. Просто не было чего-то такого, о чем она бы сильно пожалела, захотела вернуть и оставить навсегда. Не было изюма, и ничто в Катиной жизни не предвещало его появления.

Близился диплом, перспектива постоянного трудоустройства огорчала необходимостью много работать за весьма умеренную плату, а Катина любовь с однокурсником Сашей доживала последние месяцы из трех лет, отведенных чувству любимым Катей Бегбедером. Она знала, что это должно закончиться не только в ее голове и сердце. Конец должен был обрести формальные признаки: им, например, не стоит больше жить вместе, думала Катя, и уж тем более ездить к родителям на выходные. Она надеялась, что повод найдется сам собой, и всячески приближала развязку, иногда не ночуя дома. Но ленилась предпринимать что-то более существенное, каковым бы стало, например, честное объяснение. Катя решила для себя, что ее участь — жить воздушным змеем и ждать, пока порыв ветра сам не отнесет ее на безопасное расстояние от неудачного романа.

Ветер, однако, подул с другой стороны. Вскоре после получения диплома ей подвернулась работа, которую в Катиных обстоятельствах можно было считать большой удачей. На центральном телеграфе она помогла купить марки пожилому иностранцу, который бесконечно обрадовался этой помощи в городе, где, как ему казалось, каждый первый житель шарахался от него самого и его просьб о содействии. Катин английский, вкупе с безвозмездной любезностью и широчайшим спектром знаний и умений, которые она приобрела на всех своих временных подработках и о которых умела увлекательно рассказывать, совершенно очаровал немецкого гостя. Он поделился с Катей, как к концу трудовой жизни решился на покорение России в известной компании, владевшей сетью супермаркетов и имевшей соображения опутать ей Москву и прочие окрестности, как верит в командную работу и как по крупинкам собирает для нее людей.

Так неожиданно Катя стала специалистом по логистике. Ее неслучившиеся путешествия материализовались в карте торговых путей, по которым товары народного потребления перемещались из страны в страну с Катиной помощью. К осени Кате оформили загранпаспорт: новенький, красный, с особым запахом обложки, золотым орлом и модной серией 51. Фотография тоже удалась: в ателье она взяла с собой два пиджака, долго пудрила от блеска нос, мучила укладку и попросила сделать шесть вариантов. «Это, конечно, глупо, — подумалось ей, — но мне с ним жить следующие пять лет».

На работе Катю ценили за увлеченность и немедленную готовность взяться за новое дело, а любили за лучезарную нежность облика и редкое умение внимательно слушать собеседника. За что ее ценил и любил Саша, ей знать не хотелось.

Катя была из тех женщин, которым возраст идет только потому, что с каждым годом они учатся лучше за собой ухаживать и выбирать из продиктованной модой одежды подходящую только им. Совсем немного красок — волосы, губы, глаза — делали Катю яркой, а высокие каблуки, с которыми она не расставалась ни летом, ни зимой, ни в межсезонье, заставляли верить в хороший рост. Из всех ее знакомых только Саша знал про 160 см и про такие худенькие ключицы, что кожа повторяла их рельеф до миллиметра.

Между девочкой с хвостом и картонной от лака челкой, смотревшей с того, первого паспорта, и изящной блондинкой с паспорта нового пролегла пропасть даже не лет и не опыта, но тягучего ожидания любви, той самой, единственной, на веки вечные. Ожидание затянулось, и отношения с Сашей грозили приобрести вид более законченный, чем простое пребывание двух людей под одной крышей. Саша изводил Катю намеками, но предложения не делал: боялся отказа и довольствовался тем, что было ими без усилий, страданий и страсти создано еще в университетские годы. Она так часто куда-то уезжала и так глубоко этому радовалась, что Саша предпочитал, в свою очередь, радоваться встречам, нежели задумываться о расставаниях.

Близился Новый год, Катя мучилась подозрениями, что в праздничную ночь под елкой она найдет не просто подарок, а Сашу с обручальным кольцом. Особенно боялась она даже не его вопроса-предложения, а своего ответа-согласия, поскольку мужеством отказать не обладала с детства. Расставание казалось ей унылым мероприятием с одной пострадавшей стороной, и затевать его она не хотела. Вместо этого она старательно оттягивала сам Новый год и каждый день спорила с календарем. Катя упорствовала: засиживалась на работе допоздна, отказывалась строить планы на праздники, заявила, что от живой елки одни иголки, а искусственная — неполноценная замена. За две недели до праздников замаячила командировка: ежегодное собрание менеджеров по логистике в этот раз проводили в Швеции ровно в канун европейского Рождества. С трудом сдерживая радость, Катя помахала билетами у Саши под носом и сказала, что уезжает.

Никогда еще Катя не училась с таким усердием и не бродила по вечернему городу с такой радостью. Праздники, которые она силилась не замечать, постепенно захватывали ее запахами, сутолокой в стокгольмских магазинах, обилием повсюду зеленого, красного и золотого, и скоро Катя уже предвкушала последний день перед отъездом, чтобы погрузиться в праздничную суету по самую маковку.

Она сидела в холле гостиницы в ожидании такси в город, когда ее окликнули:

— А что если взять велосипеды?

Ей потребовалось время, чтобы понять, что это обращено к ней, поднять глаза, окинуть взглядом автора слов и потом только ответить. Автор слов был высок, крепок, смотрел на Катю без смущения, выжидающе. Катя не любила таких взглядов.

— А где вы возьмете велосипеды?

— Велосипеды здесь взять не проблема, — ответил незнакомец. — Гораздо важнее позаботиться о руках и голове.

Он растопырил пальцы в толстых шерстяных перчатках, потом вытащил из кармана вязаную шапочку.

— На улице не май месяц. У вас руки к рулю примерзнут, и это в лучшем случае. А в худшем вы заболеете воспалением легких, будете лежать в Новый год под капельницей и проклинать меня, а я не хочу портить свою карму так безнадежно.

Катя улыбнулась.

— И что же мне делать с вашей кармой?

— Саша, — представился он. — А вас Катя. Я уже знаю, чтобы не тратить время на знакомство.

Саша вытащил из другого кармана шапку и перчатки — такие же, только меньшего размера.

— Вы всегда носите с собой шапки на случай мороза или чтобы знакомиться с женщинами?

— Нет, я не такой предусмотрительный. Я все подстроил. Я здесь три дня, любуюсь вами за завтраком. Вы слишком увлечены булочками с маслом, чтобы заметить мою скромную персону.

Катя отвернулась. «Командированный, — размышляла она. — А с ними все понятно. Уезжают на три дня и пытаются вместить в них всю жизнь, какую не успели прожить дома».

Но этот был обаятельным и находчивым, а велосипедная прогулка казалась невинным развлечением. Катя деловито произнесла:

— Тогда такси придется оплатить вам — машина как раз подъехала.

Они катались целый день. Катя веселилась от того, что не сидела на велосипеде уже сотню лет. И уж конечно, ей не пришло бы в голову исправлять это досадное упущение зимой. «Нельзя разучиться кататься», — думала Катя, пока ее велосипед, отчаянно вихляя задом и выписывая восьмерки, догонял спутника. Она по старинке тормозила, отводя педаль назад, нога проваливалась, Катя вскрикивала от страха и прыгала двумя ногами на землю перед самыми перекрестками. Саша смеялся, показывал на ручной тормоз и обещал ей желтую майку лидера и приз.

Потом было решено накормить Катю по‑шведски обильно: хлебом, маслом, лососем и картошкой — и так же обильно напоить. В ход пошел коньяк — чтобы согреться и забыть о намечающихся синяках. Им же продолжили в баре отеля. Голова у Кати была легкая и пустая: от мороза, непредвиденных упражнений, алкоголя и еды. Она непривычно много говорила и не могла отвязаться от мысли, каким же будет переход от слов к действиям в этот раз. В одиннадцать бар закрылся, и Саша предложил отправиться по домам спать, а продолжить за завтраком. Катю мучил вопрос: продолжить что? — но она не задала его, поскольку не была уверена, что спросила бы об этом, если бы выпила меньше.

В САМОЛЕТЕ ДЕРЖАЛИСЬ ЗА РУКИ, БОЛТАЛИ И ОБА ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ЭТО ДЛИЛОСЬ ВЕЧНО.

За завтраком выяснилось, что Катя с Сашей летят одним рейсом.

— Это ты тоже подстроил?

— Нет, это просто судьба.

Время до рейса они коротали в баре, курили. Саша крутил ей пуговицы на пальто, убирал с лица волосы. В самолете держались за руки, болтали о глупостях и оба хотели, чтобы это одновременно закончилось и длилось вечно.

В Шереметьево ее нашел Саша-первый. Сашу-второго встречал водитель такси. Они так обменялись визитками, что Катя уверилась: им никогда не встретиться больше. На Катю повеяло любовью, новым обещанием любви, которая была так близко, что Катя кожей ощущала ее дыхание.

Всю дорогу домой она молчала. Поднимаясь по лестнице, думала: «Это, конечно, глупо. Но мне же жить с ним больше чем пять лет». Пока Саша-первый возился с ключами, она собиралась с силами. Перешагнула через порог, спиной чувствуя Сашу. Не оборачиваясь, сказала: «Я хочу с тобой поговорить. Надо это сделать». О том, что именно надо сделать, Саша-первый догадывался сам.

Катя так долго не решалась сказать правду, что ложь про измену далась ей легко. Потом они долго сидели на кухне, перебрасывались обидами и подробностями, устали от разговоров и разошлись по комнатам. Под утро, сквозь сон, Катя услышала, как за Сашей-первым тихо закрылась дверь.

Саша-второй перезвонил после Нового года. Она надеялась, что это случится, хотя каждый день собиралась набрать его номер первой.

Теперь у Кати была любовь.

Они проводили вместе будни, но редко встречались на выходных, только уезжая куда-то вместе. Катя так радовалась их встречам, что начинала ждать следующей еще до того, как они расставались. Она увязла в своей любви, как в болезни, о которой оба они предпочитали молчать. Саша вообще не говорил о будущем, только строил планы на вечер и никогда не обозначал свое отношение к Кате, и это мучило ее вдвойне. Только однажды, гладя пальцами ее ключицы, он сказал, что она похожа на саму любовь.

— На твою любовь? — замирая, спросила Катя.

— На мою любовь, — не мог не ответить он ей.

Счастье ушло вместе с зимой. К лету начались Катины страдания. О том, что у Саши-второго она Катя- вторая, ей поведала сама Катя-первая. Катя-первая стала первой на самых что ни на есть законных основаниях: она была его женой.

Катя-вторая много плакала, много говорила с подругами, пыталась язвить, но своя ирония разъедала душу больнее, чем все прочие советы и увещевания знакомых девочек. Девочки разошлись по баррикадам. Первые, потирая обручальные колечки на пальцах, винили Сашу. Вторые несли груз неудачных романов и латаное-перелатаное сердце, болели за Катю душой и знали, что иначе просто не бывает.

Саша бегал от семейного очага к недостроенному дому и возвращался обратно. К осени Катино душевное расстройство стало таким тяжелым, что его можно было считать физическим. Она чувствовала только собственное сердце и не ощущала под ногами опоры. Катя так от себя устала, что не решалась даже на отпуск: там ей пришлось бы проводить наедине с собой слишком много времени. Она же хотела только одного — чтобы в спертом воздухе переживаний, разговоров, выяснений, ожиданий и надежд случился сквозняк. Катя захотела этого так сильно, что горе ее не стало больше, когда дождливым октябрьским днем ей пришла короткая sms-ка от Саши: «Катя беременна».

«Вот и все, — подумала Катя. — Кончились Саши в моей жизни».

Она не хотела больше ни любви, ни изюма, она хотела счастья и вся превратилась в его ожидание, затаилась, спряталась. Сердце ее больше не замирало всякий раз на пути в аэропорт, она не ждала от путешествий встреч, потому что устала думать о своих расставаниях.

А потом она потеряла паспорт. Правильнее сказать так: потом она обнаружила, что потеряла паспорт. Красная книжечка с орлом на обложке, отличной фотографией, модной серией 51, испещренная прямоугольниками виз и штампов, исчезла в одиночку: все остальные документы остались лежать нетронутыми. Обнаружив пропажу, она удивилась больше, чем расстроилась, хотя до сих пор убеждала всех вокруг, что для любой девушки важнее иметь в сумочке загранпаспорт, чем права.

— Только загранпаспорт, — говорила она коллеге Тане за обедом, — дает настоящую свободу, понимаешь? Ты можешь поехать куда хочешь. Взять все и бросить. Без него у тебя нет выбора. И возможности ограничены.

— Чтобы поехать куда хочешь, нужны деньги. Визы, в конце концов. Паспорт — это еще ничего не значит, — сопротивлялась Таня.

— Паспорт — это готовность. Все остальное к нему прикладывается само собой. Имея паспорт, ты говоришь судьбе: я готова. И ей ничего не остается, как ответить на твой вызов.

Таня не могла абстрагироваться от мелочей с такой легкостью и требовала примеров. Таких примеров, которыми можно было бы поделиться на работе, у Кати не было, поэтому она обратилась к самому святому, что есть у рабочего человека. К отпуску.

— Без паспорта ты куда поедешь? Только на дачу. А с паспортом у тебя есть выбор: в Турцию на море или все на ту же дачу грядки копать.

Таня, конечно, хотела на море. И регулярно там отдыхала. Но все равно не понимала про судьбу и готовность. Катя же отпросилась с работы пораньше, чтобы успеть в паспортный стол за новым документом, который ей пришлось оформлять самой.

Два человека — мужчина и женщина неопределенного возраста — прошли быстро, за ними в комнатку позвали Катю. Из комнатки она вышла с паспортом: розовые странички прошелестели у нее между пальцев, оставив знакомый запах краски. Она решила выпить чаю в кафе напротив. Зашла, села и только тогда увидела, что до сих пор держит паспорт в руках. Улыбнулась, положила в сумку, повесила сумку на соседний стул. Вспомнила про сигареты, взяла сумку, достала пачку, положила обратно. Снова взяла, достала кошелек, потянулась к стулу и заметила его. Он сидел через два столика от нее, но в масштабах маленького и тесного кафе она могла бы дотянуться до него так же легко, как и до сумки. Он пристально наблюдал за ней, но в этом изучении не было ни иронии, ни мужского интереса, и она не знала, как к этому отнестись. Она решила разрешить сомнения с той прямотой, какую приобретают женщины на пепелище личной жизни:

— Что вы на меня смотрите?

— Я вами любуюсь. Знаете, так бывает: посмотрел, потом задумался и забыл отвести взгляд. Простите, если вам это неприятно.

Перед ним лежал блокнот с пустыми страницами и ручка.

— Вы художник? — Катя произнесла это быстрее, чем поняла, насколько глупым может показаться ее вопрос.

— Почему художник? — Он проследил за ее взглядом. — Шарф на шее, блокнот, ручка… не хватает только рюмки абсента.

Катя улыбнулась.

— Простите, это как-то глупо получилось — про художника.

— Все гораздо хуже. Сегодня я писатель.

— Только сегодня?

— Пока да, а дальше — как получится. Потому что пока не получается.

— Не получается что?

— Написать рассказ. Во‑первых, сломался ноутбук, а я, как выяснилось, уже разучился писать от руки — для меня это уже сложная физическая работа. Мне кажется, я даже забыл, левша я или правша.

— А во-вторых?

— А во-вторых, я хотел бы написать рассказ, который мне было бы интересно прочитать самому. Поэтому сижу, жду ноутбук из ремонта и не жду его.

ОН ПРИСТАЛЬНО НАБЛЮДАЛ ЗА НЕЙ, НО В ЭТОМ ИЗУЧЕНИИ НЕ БЫЛО МУЖСКОГО ИНТЕРЕСА.

— Но у вас же есть история? Рассказ — это всегда история. Вот возьмите любую вещь и напишите про нее. Оловянный солдатик, чашка кофе, загранпаспорт, наконец.

— Загранпаспорт? У вас есть история про загранпаспорт?

— У меня только про него и есть.

И она рассказала ему все. Про очередь в ОВИРе, парижские лифты, про стеклянные трубы «Шарля де Голля», про то, как умеет засыпать до взлета и просыпаться после посадки, про велосипеды, готовность и судьбу. Он слушал, подперев голову рукой.

— Почему вы не записываете? Это не может стать вашей историей?

— Это уже ваша история, — ответил он, — но я, поправ профессиональную этику, как жалкий плагиатор ее украду и выдам за свою, потому что сроки поджимают. В качестве платы вы станете первым ее читателем.

— По рукам! — Катя написала адрес электронной почты ему в блокнот и прибавила рядом: «Катя».

Он записал свой телефон, оторвал листок, сложил вдвое и протянул ей. Катя положила в карман, не читая.

— Я пойду.

— Конечно. У вас же теперь новый паспорт: судьба уже бьет в нетерпении копытом.

В его словах не было сарказма, только забота.

Загрузив утром почту, она немного помедлила, прежде чем открыть письмо без заголовка, которое начиналось: «В очереди за загранпаспортом Катя была третьей. Кроме нее, прилежно сложившей руки на коленях, чтобы с максимальным удобством рассматривать изъяны недельного маникюра, в полумраке коридора угадывались силуэты мужчины и женщины неопределенного возраста…»

Катя дочитала до конца и ответила: «Напишите мне еще».


ВИКТОРИЯ КИЙВЕ



 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить