Вишневая трубка

За стеной что-то зашуршало, и Катя вздрогнула — что может шуршать в пустом доме? И что это она стала вздрагивать от малейшего шороха? Отвыкла, наверное…

Вишневая трубка

За стеной что-то зашуршало, и Катя вздрогнула — что может шуршать в пустом доме? И что это она стала вздрагивать от малейшего шороха? Отвыкла, наверное…
Андрей все задевал и ронял, поэтому Катя, сидя в своем «скворечнике», всегда знала, что он там внизу делает. Вот покатилась по полу ручка, толстая и тяжелая, из какого-то непонятного металла — это мы встали из-за стола. И плевали мы на двадцать первый век с его ноутбуками, пишем мы ручкой, иначе что ронять будем? Скрипнул ящик колченогого важного комода — ну вот, теперь через пару минут до нее доберется запах табака, отдающий вишней. Про вишню она придумала, просто его любимая трубка напоминала почти черную переспелую ягоду, и Кате случалось не только нюхать ее гладкий бочок, но и лизнуть — украдкой, конечно.
Вообще она всегда чувствовала, чем Андрей занимается. Даже на их любимом месте возле поваленной березы, когда кисть будто сама собой летала над холстом и Катя боялась, что вдруг этот полет остановится или небо погаснет раньше времени, и торопилась… даже тогда она точно знала: в эту минуту Андрей покусывает травинку и что-то строчит в блокноте, а вот задумался и хлопает себя по карманам в поисках трубки.
Потом она вытирала кисти и оглядывалась. Андрей говорил, что ждал, когда она наконец оглянется. Конечно, врал, потому что на самом деле он о ней забывал, обдумывая очередной аналитический обзор для своей жутко умной и важной газеты. Но она делала вид, что верит, потому что ей этого очень хотелось. Потом она оглядываться перестала, а он и не заметил.
«Модная пара»… Катя возненавидела эту фразу. Он — мэтр, маститый журналист, она — начинающая, подающая надежды художница. Ну да, чем больше надежд подавала она, тем ироничнее становился он. А его друзья и знакомые? Для них она была лишь приложением к Андрею: стоило ей отойти на минуту — и все. Да, вроде бы рядом с ним кто-то был… ничего, мордашка симпатичная.
Ее картины стали продаваться, Андрей острил все чаще, а она улыбалась все реже.
Андрей познакомил ее с Пашей. Именно Пашей, по-другому его никто не называл. Он тоже был начинающим и, кажется, подающим надежды. Они с Катей друг друга поняли. А еще Кате казалось, что, когда она рядом, Паша боится даже дышать, чтобы ее не вспугнуть. И она не удивилась, когда он сам себя произвел в ее оруженосцы.
В тот день лил вселенский дождь. Катя сидела на даче одна, совершенно никому не нужная. Мэтр обретался в одной из дальних стран, где ему и положено обретаться, а начинающая художница… Тогда ей казалось, что никаких талантов у нее нет и никогда не было и все надежды она уже подала, а других, увы, нет. И никак не могла взять в толк, откуда возник на пороге абсолютно мокрый и несчастный Паша. Он пролепетал какую-то дурацкую фразу насчет мэтра, что он к нему, а его нет, а он не знал… Сначала Катя рассердилась, потому что Андрея действительно не было, он бросил ее среди этих бескрайних топей и хлябей, и не стоило лишний раз ей об этом напоминать. Но Паша стоял под дождем и, кажется, ничего не замечал. Ничего и никого, кроме Кати. И она посторонилась, пропуская его в дом, не очень понимая, что теперь со всем этим делать.
У Паши были невероятные, просто невозможные глаза — чуть влажные и тоскливые, как у брошенного щенка. В них было больно смотреть, и Катя отводила взгляд, но тогда видела то изломанную линию его рта, то кусочек загорелой шеи в вороте рубашки. Я смотрю просто так, как художник, зачем-то объяснила она себе. А Паша вдруг взял ее ладони и прижал к своим невозможным глазам, будто ему больно на нее смотреть, а Катины руки его лечили. А потом потянул к себе всю Катю и прижал ее так, будто от этого зависела его жизнь, и у Кати не нашлось сил его оттолкнуть.
Она поняла, что приехал Андрей, но продолжала как ни в чем не бывало смешивать краски. И не оглянулась, когда он вошел. Это был, наверное, единственный раз, когда Андрей ничего не опрокинул и не уронил… Он вошел, а она продолжала заниматься делом.
- Это правда? — спросил он в своей обычной манере, будто его опять что-то забавляло.
Если бы не это непонятное веселье, она, может, и переспросила бы, что правда. Но ему было смешно, и Катя ответила:
- Правда. Я его люблю.
Андрей несколько секунд постоял молча, повернулся и ушел. И никаких сцен и объяснений. Хоть это ее миновало.
Катя ожесточенно соскребла с палитры все, что тщательно смешивала, и пошла мыть руки. Ее саму поразило собственное спокойствие. И Андрей повел себя как цивилизованный человек, впрочем, он всегда был таким — уверенным и невозмутимым. Но почему-то сейчас это вызвало у нее отвращение.
lll
Паша оказался ошибкой, и все оказалось ошибкой. Катя окончательно поняла это спустя два месяца, когда прекратились дожди и выпал снег. Паша почему-то все время мерз, и теперь в ее шкафу лежали мужские свитера, которые он постоянно менял. Забавно, но они делали Пашу более мужественным и значительным. Вот только Катя постоянно подавляла в себе желание стащить эту мягкую охапку с полок, вручить ее Паше и вытолкать его взашей. Все-таки зима была не для Паши, она была ему не к лицу. То есть свитера ему шли, а зима — нет. Катя поразилась своей глупой мысли — что еще за фантазия классифицировать людей по сезонам? Мужчина осенний, мужчина зимний… Вот Андрей… Стоп, велела она себе, Андрей тут совершенно ни при чем, его нет теперь ни в одном времени года.
В общем, она села на электричку и уехала на дачу, подальше от Пашиных свитеров и своих глупых мыслей. Катя работала и очень надеялась, что занимается делом, а не марает холсты, и Аркадий, ее агент, друг и по совместительству ужасная язва, не скажет, как в прошлый раз: «Ты что, на коммунальной кухне это писала?» Она никогда не была на коммунальной кухне, но Аркадия поняла прекрасно. Он ее, к сожалению, тоже прекрасно понимал.
А потом Катя вернулась домой — вдруг, без звонка. Замерзла на этой стылой даче, как никогда не мерзла. Паша вышел навстречу, и ее будто что-то толкнуло в грудь. Он был как тогда: мокрые волосы, ломаная линия губ и глаза, в которых туман, дожди, одиночество… Только из-за его плеча выглядывало лицо женщины, на котором был один рот буквой «о» со смазанной помадой. И больше ничего не было.
Идиотка! Это Катя подумала о себе, потому что только идиотку могла возмутить не голая грудь женщины под расстегнутой Пашиной рубашкой, а именно размазанная буква. Ну вот, теперь даже не нужно спрашивать, правда ли это.
Но Катя зря надеялась, что и здесь все уложится в несколько слов. Паша так не умел. Он много говорил, требовал, обвинял — виноват не он, а Катя, которая не видела ничего, кроме «своих чертовых картин». Насчет «чертовых» еще легко сказано. Потому что Паша, догадавшись, что говорит зря, нашел другие, куда более крепкие словечки для определения того, чем она, Катя, занимается.
А ее больше всего в Пашином выступлении удивило то, что он, оказывается, знал фамилии всех ее знакомых. И Аркашину фамилию знал, и владельцев галерей, и Катя со всем этим длинным списком спала «независимо от пола и возраста». Богэма, одним словом, именно через «э» — Паша произносил это только так.
Зато он ушел, не оставив после себя ничего, ни единой бумажки или там пары носков. Не то что некоторые, чьи вещи Катя до сих пор находила то в квартире, то на даче. Даже любимую трубку…
Нет, опять она думала не о том. А Пашу она простила. Потому что забыла о нем в ту самую секунду, как за ним захлопнулась дверь.
Потом в Катиной жизни были разные события, встречи, поездки — важные и не очень, неизменным оставалось только одно — одиночество. Нет, мужчин вокруг было много, но Катя вдруг обнаружила, что умеет читать их мысли, а чтобы она в верности прочтения не сомневалась, мужчины вслух произносили именно то, что она и предполагала услышать. К ее большому сожалению.
И тогда Катя слушать перестала и научилась просто молчать и улыбаться, продумывая в это время компоновку фигур на заднем плане или, к примеру, стоит ли чуть тронуть сангиной дальнее облако над лесом.
А еще Катя строго-настрого запретила себе задавать вопросы об Андрее кому бы то ни было. Хотя соблазн был: время от времени она выныривала из работы и тогда на каком-нибудь вернисаже рядом с ней оказывался один из их общих знакомых. Хотя нет, слово «соблазн» не подходит — так, любопытство. Не больше. Она понимала, что нужно немного подождать и это самое любопытство пройдет, и ей станет абсолютно безразлично, где и с кем сейчас Андрей.
Только хотелось бы знать, сколько именно нужно подождать, даже если немного, но все-таки сколько?
Дело в том, что следовало вернуть наконец хозяину его трубку. Потому что ею пропах уже не только письменный стол, но и вся комната. Да что там комната — по всей квартире витал едва уловимый терпкий запах этой проклятой вишни.
А однажды дело дошло до того, что Катя почувствовала знакомый запах на даче, возле той березы. Почувствовала так отчетливо, что чуть не выронила кисть из ослабевших пальцев и медленно — тело тоже вдруг перестало ее слушаться, — очень медленно оглянулась. Естественно, рядом никого не было.
- Дура! — сказала она громко.
Конечно, дура, только работать вдруг расхотелось, и Катя вернулась в дом. Вот тут и выяснилось, что от только что начатого пейзажа почему-то тянет запахом табака, хотя холст совсем новый, свежекупленный. Пришлось засунуть его за шкаф. И Катя впервые подумала, не пора ли ей обратиться к психоаналитику, сейчас это модно, а ей так просто необходимо.
Хотя Гриня, собрат по Строгановке, умер бы со смеху, подслушай он такие вот крамольные мысли. Абсолютно нормальный художник — патология, говорил Гриня. Нормальный художник вообще не художник. У художника в голове живут вот такие тараканы, и чем их больше, тем лучше. Сам Гриня вместе со своими тараканами теперь жил в Америке. Но Катя все равно не хотела тараканами обзаводиться. Именно такими, которые постоянно курят трубку. Этого еще не хватало.
Ну так вот, трубку необходимо вернуть, но… И тут начиналось самое главное. Ее можно вернуть только тогда, когда Кате все станет безразлично. Это было непременным, прямо-таки железным условием. Потому что, если ей будет небезразлично, он тут же все поймет. И тогда все, конец. Ей так и придется жить с этим воспоминанием — он смотрит с иронией, он опять смеется.
А еще ей приснился неправильный сон. А как иначе относиться к снам, в которые без спросу пролез Андрей? И мало того что пролез, он пытался заниматься с ней любовью. Катя проснулась вовремя, не позволив ему совершить свое черное дело, и даже заплакала от злости. От того, что он смеет сниться ей вот так…
Впрочем, Катя и без всякого психоаналитика знала, что нужно делать. Нужно написать портрет Андрея, и все встанет на свои места. Она напишет и… сожжет. Хотя нет, переводить на него холст — много чести, хватит с него и карандаша.
Через неделю Катя поняла, что с нее хватит. Эдак она заработает комплекс неполноценности или профнепригодности, или то и другое сразу.
Она могла в один присест по памяти нарисовать чье-нибудь, даже один раз увиденное, лицо и попадала в точку — несколько раз она потом себя проверяла и гордилась собой, ну чуть-чуть. А теперь не могла нарисовать лицо человека, с которым прожила бок о бок три года.
Он опять издевался над ней.
Пашу она нарисовала два раза, причем легко. Первый портрет, «с дождями и туманами», ему понравился, а второй… На нем туман уже рассеялся — кисть оказалась умнее самой Кати.
Все закончилось тем, что Катя достала из-за шкафа холст с пейзажем. Запах, конечно, был. Тот же самый. А что, если это и есть его портрет? Вот она возьмет и назовет эту вещь «Портрет с трубкой». Тогда даже Гриня, случись им встретиться, заподозрит в ней правильного художника, вполне ненормального, с нужными тараканами в голове.
Единственный человек, который сразу бы все понял, ничего не узнает, потому что страшно занят и по выставкам не ходит. Катя взяла в руки кисть.
lll
На ветке старой яблони задумчиво раскачивалась ворона. Или ворон? Ну тот самый, что у Эдгара По орал хриплым голосом nevermore. Катя только недавно узнала, что слова «никогда больше» на самом деле страшные слова. Очень.
Внизу что-то стукнуло, и хрипловатый голос тихо выговорил: «А, черт…» Катя, не мигая, смотрела на ворона. Ну вот, теперь у нее начались и слуховые галлюцинации. Сначала запах, теперь голос… Внизу что-то покатилось по полу, потом лестница заскрипела под чьими-то шагами.
Ей обязательно нужно было встать, хотя бы встать — ничего другого она сделать была не в состоянии.
Он сам пришел наконец за своей трубкой, зачем же еще? А она не готова. И он рассмеется ей в лицо.
Андрей вошел, и Катя испугалась.
Потому что в одну секунду и одним взглядом охватила его всего и увидела, что он изменился. Лицо стало другим — суше и жестче. Уж лучше бы он усмехался.
А он сказал совершенно серьезно:
- Я был на твоей выставке и портрет видел. Я очень люблю тебя. И всегда любил и ужасно боялся потерять. — Он провел рукой по лицу, будто снимал маску. — Все время боялся, дурак, что ты догадаешься, как сильно мне нужна. Теперь не боюсь.
Катя ничего не сказала, а просто шагнула вперед и уткнулась носом в куртку, пахнущую вишней. Андрей пах так, как она помнила. Нет, он пах во сто раз лучше, и у нее закружилась голова.
Она что-то хотела сказать, но не успела, потому что он ей не дал, и в ту же секунду про все на свете позабыла, а уж про слова тем более.
Ну ничего, она потом скажет, а еще лучше — напишет…
Когда будет в состоянии взять в руки кисть.

Алла Серова

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить