Путь на сцену

С детства это началось, с самого раннего. Еще не умела говорить, а уже рожицы строила. А уж когда начала говорить, да бегать, да прятаться, это можно было только с мамиными нервами выдержать: то она зайка, то медвежонок, то Барби, и всех изображает, да как похоже!

Путь на сцену

АЛЕКСАНДР КОНДРАШОВ


Его первый рассказ появился в Cosmo еще в прошлом веке.
А до того Александр сбежал из технического вуза
в Школу-студию МХАТ и с отличием ее окончил.
Потом 20 лет играл на сцене Театра Советской Армии,
но и оттуда сбежал — в литературу.
Сейчас у него есть сборник рассказов и роман,
к выходу в свет готовится второй.

С детства это началось, с самого раннего. Еще не умела говорить, а уже рожицы строила. А уж когда начала говорить, да бегать, да прятаться, это можно было только с мамиными нервами выдержать: то она зайка, то медвежонок, то Барби, и всех изображает, да как похоже! Живая с самого детства была девочка. И влюбчивая.
Родители ее были людьми простыми, в том смысле, что интеллигентными. Папа пытался заниматься бизнесом, и тогда семья в смысле денег жила хорошо, мама могла не работать и с дочкой сидеть, но потом он заболел и вернулся на свою инженерскую должность, и маме опять пришлось устроиться на работу. В это время Маша уже пошла в школу. А там мальчишки до пятого класса от нее стонали: была она сильная и обид не прощала. Память отличная и соображала быстро, поэтому скучала на уроках и отчаянно бесилась на переменах. Успокоилась и драться перестала как-то вдруг, когда пристрастилась к чтению. А читала много — и ночами, и на уроках. Любовь нагрянула внезапно. А влюбилась Маша в учителя литературы Сан Саныча, который вел драмкружок, и в нем Маша была первой актрисой. Другие школьники приходили, чтобы, наигравшись вдоволь, уйти, а Маша оставалась, смотрела в рот своему кумиру и играла все подряд.
Это было счастье — выходя на сцену, она чувствовала нескончаемую радость, которая загадочным образом передавалась зрительному залу. Над Машей не смеялись и не издевались, и не потому, что боялись, а потому что хорошо она играла. И все свыклись с мыслью, что «наша Маша — артистка». Редкие попытки старшеклассников обнять, поцеловать, погладить вызывали такой отпор, что попыток этих было мало. К тому же нашелся у Маши защитник.
Митя Ермолаев, лось из выпускного класса, был в Машу влюблен, а так как его отец работал в одной небольшой нефтяной компании председателем совета директоров, то и редкие смельчаки сникли. Маше было приятно, но ответить Мите взаимностью она не могла. Учителя литературы она любила искренно и нежно целых два года. Сумасшедшее это платоническое чувство как нечаянно нагрянуло, так и отхлынуло, когда Сан Санычу пришлось перейти в другую школу. Маша проплакала ночь, вторую, и любовь как рукой сняло. Но не к искусству.
Там — в театре, в кино и литературе — она находила приличных людей: сильных, умных, красивых и честных. А в жизни мальчики были или дураками, или мямлями, как ее друг Ермолаев. Маша к нему относилась именно как к другу, брала диски киноклассики из огромной коллекции его отца, но смотрела одна. Потому что смотрение хорошего кино было для нее делом интимным: она хохотала и плакала, беспощадно проматывая скучные куски.
Играя в футбол на школьной площадке, Митя жестко распоряжался мячом и своей командой, а с Машей робел. Не Болконский, не Вронский, не Хабенский и не Безруков, но он всегда был рядом. Смотрел хорошо. И напрягал. Неизвестно еще, чем это напряжение разрешится… Иногда Маша жалела его, но больше злилась: ну что он все молчит?! Тем более что одноклассницы по «внешкольной программе» успели уйти так далеко, что и не догнать. Они даже смеялись над Машиной неопытностью и не понимали, почему так медленно развивается ее роман с Ермолаевым — спортсменом, компьютерщиком и сыном крупного бизнесмена.
Митя катал ее по Москве на своей машине («Рено» 99-го года), молчал или рассказывал про нефтяные скважины (о них он знал все), но не совершал первого шага! Никаких шагов, которых Маша от него уже устала ждать, не совершал. А в танцах переминался с ноги на ногу и глаза опускал. Танцевать не умел совсем. Зато если бы Машу увидели на дискотеке специалисты из мира бальных танцев, то судьба ее сложилась бы по‑другому. Впрочем, вряд ли ее удалось бы переманить, ей нравились театр и кино — там можно и танцевать, и петь, и летать!
Родители Машину любовь к искусству не то что не приветствовали, а панически боялись, что их интеллигентная и начитанная дочка может пойти «в актерки». Их жизненный опыт направлял ее поближе к деньгам, что предполагало поступление в финансовую академию. На платное обучение рассчитывать не приходилось (папа работал много, но зарабатывал мало), и Маше надо было упорно готовиться к экзаменам. А она все твердила про театральный.
Мама призывала на помощь великую русскую литературу, но на Машу сатира Чехова и Булгакова на мир богемы не действовала.
- Когда это было? Сейчас другие времена! А в твоей финансовой академии, мам, я удавлюсь от тоски: купи-продай, дебет-кредит. А тут — вдохновение, красота, любовь!
- Но ты же не представляешь, что там происходит, там же все через постель… А у тебя, доченька, характер, слишком ты бескомпромиссна…
- Вот увидишь, у меня все будет хорошо. Я вас с папой знаменитыми сделаю. И богатыми. Ты не веришь в меня, мамочка? — Глаза Машины наполнились слезами, и она стала похожа на трагическую актрису.
- Верю, доченька, верю, кому ж мне верить, как не тебе!
И Маша пошла поступать в театральный. Точнее, не пошла, а Митя Ермолаев ее повез на машине. И пока еще не поступать. Многие еще до получения аттестата ходят на отборочные консультации, и Маша решила проверить свои силы. Был жаркий майский день. Душный, предгрозовой. Митя пожелал Маше ни пуха ни пера и остался ждать, а ее в десятке абитуриентов увели на прослушивание. Как на расстрел. Привели в аудиторию, где за большим столом в два ряда сидела комиссия. Те, кого вызвали раньше, освободились быстро: слушали их незаинтересованно, почти никому не дали дочитать до конца. Пока те читали, Маша успокоилась. Когда назвали ее фамилию («Пожалуйста, Бронькина»), хохотнул кто-то из абитуриентов — видимо, на нервной почве. Этот хохоток Машу вдруг взбодрил. Она ощутила знакомый по школьной сцене приступ вдохновения, вышла на точку, с которой читали, вздохнула… и услышала шепоток в комиссии. Почувствовав на себе взгляды взрослых дядей, Маша сообразила, что оценивали ее внешние данные, и уверенность ее возросла до необходимых творческих размеров.
- Что будете читать из стихов? — спросил старенький дяденька, которого Маша видела в каком-то старом фильме и думала, что он давно умер. Но он оказался живым, с колючим строгим взглядом, увеличенным стеклами очков.
- Блок, Пастернак, Пушкин, Лермонтов… Что хотите?
- А что вы подготовили?
- Все из этих авторов.
- То есть вы все их стихи знаете?
- Да, этих — все.
- У вас такая память хорошая? — спрашивал невозмутимо старик, но было видно, что он потрясен, так как наизусть большинство абитуриентов знали только одно стихотворение — то, которое подготовили. — Прочтите балладу Пастернака.
- Которую?
Старик, посмотрев на членов комиссии, вдруг строго сказал:
- Вы не в университет поступаете, а в театральное училище, пожалейте наше время!
Но строгость его была напускная. Он назвал балладу по первой строчке — «На даче спят…». Маша с ходу продолжила: «В саду, до пят подветренном, кипят лохмотья. Как флот в трехъярусном полете, деревьев паруса кипят…» Она будто почувствовала себя этим стариком, которому сладостно вспоминать прошедшее время, когда он вечером приезжал на дачу, где в одной из комнат уже посапывали дети, и радовалась его счастью. «Но я уж сплю наполовину, как только в раннем детстве спят…»
Маша закончила и молчала. И комиссия молчала. Стало слышно, как проходят люди по коридору, стучат каблуками этажом выше, как тормозят машины на улице, как дальний гром приближается к столице.
- Очень хорошо, — раздался непререкаемый голос из второго ряда, и Маша увидела знакомое лицо. Лицо человека, который, наверное, и был профессором, набирающим курс. В нем чувствовалось что-то властное и мужское. Боже, это же, кажется, сам Шелагин…
- Из Блока прочтите про любовь, если можно. Да, читайте про любовь, — потребовал мужчина, который, кажется, был самим Шелагиным.
Маша почему-то покраснела. Она не смотрела прямо на этого высокого мужчину с густой, тронутой сединой шевелюрой и начала читать стихотворение, которое ей очень нравилось, но было не про любовь. «Вы предназначены не мне. Зачем я видел вас во сне? Бывает сон — всю ночь один: так видит Даму паладин, так раненому снится враг, изгнаннику — родной очаг, и капитану — океан, и деве — розовый туман…» Маша сделала паузу, потому что у нее перехватило дыхание и слезы подступили. Но она твердо знала, и Сан Саныч учил, что, когда артист плачет, это не самое важное, надо, чтобы зритель заплакал. Она продолжила сдержанно и, надо же, услышала всхлип — один, другой… Они плачут? Всхлипнула тетенька, которая готовила документы, потом Маша увидела слезы на глазах старика, снявшего очки. Шелагин (неужели это правда он?) не плакал. Он сказал после паузы, когда она закончила:
- Спасибо. Все свободны. Пронькина, останьтесь.
- Моя фамилия Бронькина, — твердо отстояла свою идентичность Маша.
- Да, Бронькина. — Он навис над стариком в очках, прочитал в списке ее имя-отчество. — Мария Константиновна, останьтесь.
- Мы еще не читали, — пропищали две абитуриентки, глаза которых были тоже на мокром месте, но, скорей всего, не из-за Машкиной гениальности, а из-за того, что о них забыли.
- Станислав Евгеньевич, прослушивание еще не закончено, — подтвердил старик.
- Ах да, извините, — сказал Шелагин (для Маши окончательно прояснилось, что это он), — вас послушают. — Он снял со стула пиджак и, надевая его на ходу, бросил: — Пронькина, за мной!
Маша вздрогнула и послушно вышла. Не вышла, а выбежала: чтобы не отстать от него, нужно было именно бежать.
- Не будем терять времени, поговорим в машине, — на ходу командовал Шелагин.
Он быстро шел по училищу, успевая обмениваться приветствиями с теми, кто встречался на пути. Маша бежала следом. Она его уже любила. Было в нем что-то ведущее, не оставлявшее шансов. Машина была припаркована рядом с училищем. Маша впервые села в автомобиль с незнакомым мужчиной. Даже марки машины не разглядела, заметила только, что она темно-синяя и очень большая — джип.
- У кого занималась? — делово поинтересовался Шелагин.
- У Сан Саныча…
Маша не успела сказать фамилию, как Шелагин ее прервал:
- У Сашки Кочеврягина? Блестяще! Мы вместе учились, талантливый, практически гений, но его все не в театр тянуло, а к детям, настоящий педагог… Значит, так, на курс я тебя беру. Ты — Дездемона! — сказал Шелагин, непривычно ударяя на второй слог. — Про другие училища забудь. Будешь актрисой. Или я — не я.
Маша была опрокинута. Она не ожидала такого обвального исполнения сокровенных желаний, такой внезапной «сбычи мечт», которую, надо сказать, давно предрекал Сан Саныч. Но самое страшное — ее жег стыд. Ведь она соврала, что заканчивает школу, на самом деле ей еще год учиться, а народный артист, кумир миллионов Станислав Шелагин этого не знает. Маша покорно слушала, какой он видит постановку «Отелло», которая давно никому не дается, потому что Отелло играют здоровенным черным быком, а Дездемону — бледной овечкой, а все не так!
- Он противный старик, хоть и генерал. И не в него, а в его славу влюбилась экзальтированная девица. Но Отелло не одурел от любви, он знает, что любовь не вечна, и эта венецианка в конце концов будет ему изменять. Ты понимаешь, о чем я?
- Нет, — честно ответила Маша. — Я бы не стала ему изменять.
- Хорошо. — Шелагин одобрительно хлопнул по Машиной коленке. — Но он тертый калач, он знает жизнь, поэтому не верит ей до конца. А Яго не злодей, а отличный, верный рубаха-парень, ему нельзя не верить. Но расист. Не нравится ему, что его начальник женился на первой красавице Венеции, не может с этим смириться. И вот он, гад, понимает все про Отелло и губит его, ненавистного старикашку…
- Куда вы меня везете? — наконец догадалась спросить Маша.
- Как куда? В ресторан, пообедаем, талант не должен быть голодным. Обо всем поговорим, потом я тебя в театр отвезу, покажу изнутри. Я искал такую актрису, как ты, и вот нашел, да где — у себя на курсе, на первом же отборочном туре! Я ведь на минуту случайно зашел — съемки отменились… Я слушаю обычно с третьего тура… Нет, это замечательное совпадение, ты настоящая венецианка, живая, умная, горячая. Ты — горячая? — спросил он озорно.
- Я… — Маша не знала, горячая она или нет. Но не холодная — точно.
- Стихи ты замечательно читала. А басня у тебя какая?
- Крылова. Любая.
- Ах да, я забыл. А проза?
- «Дама с собачкой».
- Вся?!
- Нет, три куска на выбор.
- Ладно, поработаем. Поступишь с блеском. В другие училища не ходи, не надо. Начнут сулить, соблазнять, я знаю, кто там сейчас набирает, один ретроград, другой параноик, третий алкоголик.
Маша все время готовилась признаться в обмане, но не могла. Не могла, и все. А он успевал и рассказывать о своем театре, и перестраиваться из ряда в ряд, и говорить по телефону с коллегами, и с кем-то из ресторана, и смотреть на Машу какими-то сумасшедшими, счастливыми, очень молодыми глазами, и даже утирать ей слезы — они отчего-то катились по щекам. Маша впервые в жизни была раздавлена — непомерным счастьем. И осознанием того, что счастье это — обманное.
Был сверкающий день, солнце необыкновенно яркое выбивалось из-за наступающих черно-синих туч, и грохотал со всех сторон подступающий гром.
- Гроза будет, — предрекал Шалагин. — Боишься грозы?
- Я ничего не боюсь, — честно отвечала Маша.
- Ничего?
- Лжи боюсь, — поправилась Маша.
- Молодец, — похвалил Шелагин, — мне тоже вранье осточертело.
Куда они приехали, Маша не поняла, потому что никакой вывески у этого ресторана не было. Полупустой зал они миновали быстро и остановились в отдельном кабинете (о существовании таких Маша знала из книг), но этот был не совсем отдельный, так как еще в одну комнату была приоткрыта дверь, которую тотчас закрыла официантка.
- А что там? — спросила Маша Шелагина.
- Наверное, комната отдыха, — ответил он и предложил выпить шампанского за Машин успех. Она сначала отказалась, потом немного выпила золотого игристого вина… Потом набралась смелости и сказала:
- Я вам солгала.
- Что такое? Чего ты задышала? Что случилось?
- Я не смогу учиться на вашем курсе.
- Ты что, беременна? — вдруг испугался Шелагин.
- Нет, что вы, я… я вас обманула.
- Меня?
- Да, вас всех, я… мне еще год в школе, — выдохнула наконец Маша страшную правду.
Шелагин на секунду онемел, потом расхохотался и хохотал долго, потом сказал грустно:
- А ты коварная, Пронькина! Значит, на будущий год на курс Выкрутасова поступать будешь?
- Не знаю… мне бы к вам…
- Знаем мы этого Выкрутасова! Он тебя хорошему не научит.
Маша разрыдалась. Это был понятный нервный срыв, который Шелагин, пересев к Маше поближе, попытался, как мог, унять.
- Ну не плачь. Что ты плачешь, девочка, какая же трогательная, давно таких не видел…
- Я несчастная теперь, — рыдала Маша.
- Ну какая же ты несчастная? Ты счастливая, юная, красивая, ты сама не знаешь, какая ты чудесная, талантливая…
Шелагин обнимал ее, гладил лицо. Смотрел так нежно… Целовал ее брови, глаза, слезы… Потом поднял на руки и перенес в «комнату отдыха», дверь которой предусмотрительно распахнул ветер начавшейся грозы.
HHH
Маша вдруг села на кровати.
- Что вы наделали, Станислав Евгеньевич!
- Прости, прости меня, девочка, не смог удержаться. Ты — прелесть, чистейшая прелесть…
- Мне стыдно.
- Нечего стыдиться, глупенькая.
- Какая же я дура.
- Это я старый дурак.
- Нет, я.
- Мы что, драться с тобой будем?
Маша подумала, что надо бы подраться, да уже поздно.
- Я не знаю, как это случилось. Что мне с тобой делать, девочка?
- Вы все со мной уже сделали.
- Так все внезапно. Мог ли я предположить утром, что буду признаваться в любви?..
- И я не могла предположить…
- А теперь не могу не признаваться — люблю, люблю, люблю…
- Какой ужас, ужас, ужас…
На выходе из этого то ли ресторана, то ли дома свиданий Машу ждал Митя Ермолаев, о котором она совсем-совсем забыла. То есть на самом деле не Машу он поджидал, а Шелагина, потому что обратился именно к нему:
- Жить хочешь, старый козел?
И, не дождавшись ответа, ударил народного артиста (который старым вовсе не был, ему и было-то чуть за сорок) по лицу. Шелагин опрокинулся навзничь и некрасиво упал, но встал и, шатаясь, пошел на Митю:
- Молодой человек, я не совсем понимаю…
- Вот именно, ничего ты не понимаешь.
Митя еще раз ударил Шелагина, и он опять опрокинулся навзничь. Из заведения выскочили секьюрити, но Митя не стал с ними махаться, схватил Машу за руку, посадил в «Рено» и дал по газам, оставив охранников с Шелагиным возле темно-синего джипа. Очень быстро все произошло. Долго Митя их ждал, а произошло моментально.
- Маш, извини, я обещал привезти тебя домой, ты же знаешь, я держу слово.
- Ой, Митя, не гони ты так…
Они молчали. Был майский вечер. Шел дождь. Ливень. Маша оставалась в машине, которую Митя припарковал у ее дома. Сидели, молча пережидали грозу. Маша с закрытыми глазами, а Митя тяжело дышал. Крупный град стучал по крыше автомобиля. И вдруг Митя набросился на Машу. Обнимал, целовал… Неловко и грубо. Маша будто очнулась и стала его колотить. Отпор охладил Митю, он уткнулся в руль и заплакал. Маша вышла из машины и под дождем пошла к своему подъезду. Навстречу из-под козырька выбежал отец с зонтиком.
- Мань, мы с мамой с ума сходим. Где ты — неизвестно. Гроза, град, а ты без зонта… Не могла позвонить? У мобильника заряд кончился?
- Да, пап, кончился…
На самом деле она отключила мобильник, чтобы, не дай бог, не зазвонил во время консультации, а потом, конечно, про него забыла. С папой в обнимку вошла в подъезд. Ей ничего не хотелось. Только спать.
Утром по радио в выпуске новостей сообщили, что в институт Склифосовского с черепно-мозговой травмой попал известный деятель театра и кино Станислав Шелагин. Ведущий предположил, что инцидент связан с его легендарной любвеобильностью, но эту версию категорически опроверг пресс-секретарь Шелагина, уверявший, что самочувствие Станислава Евгеньевича стабильно тяжелое.
Маша не хотела идти в школу, но пошла. У подъезда ждал Митя. Похоже, около ее дома он провел всю ночь — такой побитый вид у него был.
- Маш, прости меня. Я тебя простил, и ты меня прости.
- Ты меня простил? Митя, я должна сказать правду. Я не люблю тебя.
- Не любишь? — потрясенно переспросил Митя.
- И никогда не полюблю, — добила его Маша.
- Не верю, — возразил Митя.
- Не ходи за мной. Я тебя ненавижу.
- Не верю, — повторил Митя, но за Машей не пошел.
А Маша поехала на станцию «Проспект Мира». Взбежала вверх по эскалатору, выскочила к институту Склифосовского, но, пока добежала до регистратуры, решимость ее покинула.
- Кто вам нужен, девушка? — спросил Машу бдительный охранник.
- Шелагин…
- Вы из газеты? — криво усмехнулся охранник.
- Нет, — честно ответила Маша.
- А то из газет приходили…
- Что с ним?
- Опоздали вы, девушка, — скорбно сказал охранник.
Очнулась Маша в кресле от отвратительной духоты нашатыря. Над ней склонилось чье-то усатое лицо, и до сознания долетел диалог:
- Да ничего я ей не говорил, сказал только, что она опоздала, а она — кувырк…
- Да разве так говорят с посетителями?
- Ну пошутить хотел, надоели эти вертихвостки из газет. Он выписался еще ночью, а они все идут и идут…
- Он выписался? — спросила сквозь обморок Маша.
- А он тебе кто?
- Дед Пихто…
Маша встала, пошатнулась, сориентировалась на местности и как ни в чем не бывало побежала к метро. Она была счастлива.
Когда Маша приблизилась к школьному забору, что-то будто кольнуло ее, она вздрогнула, почувствов на себе чей-то взгляд. Маша обернулась и увидела мужчину в огромной бейсболке, козырек которой закрывал и лоб, и черные очки. Прихрамывая, он быстро пошел в ее сторону, проходя мимо, крепко взял за локоть и, властно увлекая за собой, спросил:
- Молилась ли ты на ночь, Дездемона?
- Это вы? — Маша шла рядом с человеком в бейсболке и не верила своим ушам.
- О нимфа, помяни меня в своих молитвах.
- Как вы здесь?
- У нас длинные руки. Молчи, вон синий драндулет, садись и думай обо мне. Надеюсь, тот мордоворот… Его здесь нет?.. — белым стихом спрашивал человек в бейсболке.
Да, это был Шелагин.

HHH
Что было дальше? Маша поступила в театральное училище в том же году. Ей удалось убедить родителей в том, что лишний год валандаться в школе бессмысленно, и лучше за лето экстерном сдать выпускные экзамены. Это было трудно, но у нее отличная память, а у Шелагина — длинные руки. Он сумел уговорить и директора школы, и его начальников из районо пойти навстречу таланту и всей театральной общественности. Через два года Маша дебютировала на столичной сцене в роли Дездемоны, еще раньше — в кино в роли младшей сестры героини Чулпан Хаматовой.
Митя Ермолаев женился на втором курсе института, на третьем развелся. Через пять лет, сразу после окончания нефтяной академии, он стал владельцем контрольного пакета акций той небольшой компании, которой руководил его отец. А еще через два года сделал Маше предложение руки и сердца. Маша ответила согласием, и выбор Машин одобрил ее театральный крестный отец Станислав Евгеньевич Шелагин.
Свадьбу сыграли скромную, на Лазурном берегу, всего на сто гостей. Единственное, в чем Маша пошла наперекор жениху, — оставила себе девичью фамилию. К которой уже привыкли ее многочисленные поклонники.

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить