Любить Иванова

Одиночество пожирало меня и искушало. Не было никого, о ком бы я мечтала, засыпая…

Любить Иванова

У меня появился Иванов.

— Как-как его фамилия? — вскинула брови подруга Маша. — И где ты умудрилась найти такую редкость?

Фамилия последнего Машкиного увлечения — Сирбиладзе. Имя Одиссей. Хит сезона в нашем околотке.

Где, где… в темном коридоре российского бизнеса.

— Работаем рядом.

— А кто он?

— Инженер.

— Ну и как он? — Маша глянула на меня с возросшим интересом.

— В каком смысле?

— В прямом! Чем отличаются инженеры Ивановы от прочих смертных?

Да всем отличаются! Хотя бы тем, что в остальных я не влюблена.

Машка удивлялась не потому, что она дура. Она, наоборот, умница. Просто при всех моих знакомых и приятелях инженер Иванов — явление почти нереальное. Так сложилось, что вокруг меня гуманитарии всех мастей, творческие натуры, пестрая веселая публика. Я прощаю их истерики, безалаберность, манерность и флирт на уровне инстинкта — прощаю за беспечность, страсть к слову и драгоценные крупицы подлинного чувства.
А тут — инженер Иванов.

У меня тогда закончился тяжелый зигзаг — я рассталась с Барабанщиком. Руины семейного счастья погребли четыре года моей жизни. Я зализывала раны и, как водится, решила поменять все разом: прическу, одежду, квартиру, работу. В итоге я попала в маленькую, но гордую турфирму, занимавшую одну комнатушку в тихо умиравшем проектном институте. Двери всех офисов выходили в темный коридор. Соседкой оказалась фирма по продаже кабеля. Работало в ней всего два человека, один из них курил. На этой почве и завязалось знакомство. Рома оказался директором. Его простодушные шутки не раздражали, поэтому я принимала приглашения на кофе в их офисе. Второй персонаж не прочитывался. Он молча глядел на экран компьютера. Общее впечатление — суров и скучен. Сначала я думала, что директор он.

А моя жизнь была незатейлива: рано приходила на работу, позже всех уходила, на светскую жизнь времени и сил не оставалось. Иногда со старинным другом Гришей Бронштейном играли в бильярд, критиковали премьеры, анализировали личную жизнь. Одиночество пожирало меня и искушало. Не было никого, о ком бы я мечтала, засыпая, кому хотелось бы пожаловаться, о ком бы я подумала — что, интересно, он сегодня ел на обед?
Весна все не начиналась, мели метели, но я чувствовала — скоро небо прослезится и отразится в синих лужах. Я ждала приближения весеннего обморока и вызывала весну на себя.

Утром я увидела в зеркале свои позеленевшие от нелюбви глаза. За окном все еще было темно и снежно, но я надела легкомысленную кофточку и, добавив в глаза весны, отправилась на работу. Было 14 марта. Дежурные розы и мимозы уже понурились в вазах, а у меня в душе расцветал пышный куст сирени. Мне было легко и радостно, хотелось петь, и люди в метро задерживали взгляд на моем лице. Так всегда бывает в предчувствии любви.

День был суматошный. Уже под конец я увидела в дверях Второго. Он глянул на меня, как абитуриент смотрит на жука (тот отвлекает от нудного конспекта, ползет куда-то, безмозглый, ему-то хорошо, летает себе, ни забот, ни хлопот; но жук вдруг улетает с грацией маленького бомбардировщика, треща надкрылками, — и снова зубрежка). А во мне ожило ощущение, что включили свет: его фигура вдруг вышла из сумерек на залитую светом авансцену…

Вечером в кафе мы с подружкой изливали друг другу душу. Я наговорила много лишнего — не из-за весенней эйфории, а потому, что впечатление от соседа засело занозой и покалывало. Он был совсем не в моем вкусе. Уже лет десять мне нравится смотреть в смеющиеся и нахальные светлые глаза, а его долгий взгляд, спокойный и мрачный, меня беспокоил. Мне ужасно хотелось увидеть на его лице движение живой эмоции. Но он был равнодушен и серьезен, как секретарь райкома ВЛКСМ.

— Не трать на него время, — сказала коллега-подружка, которая была в курсе занозы. — Он рыба. Холодная, молчаливая рыба. И скучная.

Но я уже влюбилась. Еще, конечно, не смертельно, но все остальные мужчины перестали меня волновать. Даже тень Барабанщика уже не тревожила.

Я узнала, что его зовут Владислав. Длинное имя, похоже на почетное звание, но ему шло. Как-то случайно меня попросили занести в их офис письмо, адресованное В. Иванову. «Кто из вас Иванов?» — «Я». Добродушный, шутливый Ромка мог бы быть Ивановым, а не эта суровая личность. Так мне казалось. Ведь Иванов — это что-то общее, нарицательное, можно писать с маленькой буквы. По закону моей жизни звать его должно было бы иначе. Хотя бы Медведев.

Мы виделись каждый день, иногда он забывал здороваться. Был молчалив, сдержан и абсолютно недоступен. Я чувствовала себя школьницей и от этого злилась на себя, погружалась в сладкое щекочущее чувство, забытое и неожиданное. Он меня пугал нахмуренными бровями и откровенным недовольством, когда его отрывали от компьютера. С ним почти невозможно было играть в классический словесный пинг-понг. Он вежливо слушал и отвечал односложно. И смотрел пристально, как гипнотизер. Я смущалась и мучительно хотела погладить его по голове.

Его интерес я вызвала случайно. Младший брат готовился к контрольной по астрономии, я почитала валявшийся на столе учебник. Скучные формулы, мутные фотографии, ничего не объяснявшие схемы… Черные дыры — два абзаца. Ничего не поняла. Брат попытался что-то объяснить и все окончательно запутал.

На следующий день я пошла за разъяснением к соседу:

— Ромка, ты же говорил, что закончил ЛИАП?

— Я тоже, — донеслось из-за компьютера.

— Вот объясните мне тогда про черные дыры. Ужасно интересно, правда.

Оба глядели на меня как на клиническую идиотку, но, посмеиваясь, начали объяснять. Впервые я видела Иванова таким оживленным. У него даже глаза блестели, он что-то снисходительно втолковывал, а я была так поражена этим преображением, что поняла одно: я — влюбленная дура.

Оказалось, он умеет шутить и улыбаться. Однажды я услышала от него тяжеловатый, но искренний комплимент. Сказан он был официальным тоном ответственного работника, но порадовал. Он был вещью в себе, закрытым ящиком, чужим мужчиной. Не хотелось думать, что ящик может быть пустым, а вещь ненужной. Я купалась в своей любви, как в теплой ванне.

И вовсе неожиданно было узнать, что он футбольный болельщик. Совершенно непонятный сюрприз: его серьезный вид не вязался с ревом трибун, толпой возбужденных мужчин, детской игрой… Загадочная личность. Со своей привычкой искать во всем театр, мне казалось, что это — непонятная шутка.

Я поделилась новостью с Машкой. Она рассмеялась:

— Ну слава богу! А то я уж думала, мы тебя теряем!

— Не поняла.

— Я боялась, что ты связалась с каким-то сухарем. Но если он болельщик, то все в порядке. Еще один ненормальный! Ты себе верна! Он тебя еще удивит.

И он удивлял. Я постепенно разгадывала этот ребус, но что-то важное ускользало. Он не открывался до конца. Даже после самых нежных моментов в ответ на невинный вопрос он мог вдруг помрачнеть и отрезать: «Я не хочу это обсуждать». И все. Если по глупости или из вредности продолжать расспросы, просто станет железобетонным, как ударник с плаката.

Его трогательная детскость умиляла. Когда сквозь взрослого самостоятельного мужчину вдруг проглядывал неуверенный в себе мальчик, меня переполняла нежность.

Мы были такие разные… Я уважала его за то, чего во мне не было никогда. Я, веселая болтунья, любила его молчание. Иногда я его стеснялась и даже побаивалась. Он не умел быстро переключаться с одного состояния на другое. И не мог отмахнуться от проблемы. Неприятности он переживал с полной отдачей и при этом радовался шуткам: глаза его становились светлее, влажно блестели, и он делался понятнее, ближе. Просто тень ослика Иа-Иа всегда была рядом. Это стало поводом для шуток во время субботнего дуракаваляния у него дома. С ним было чудесно проводить выходные, практически не вылезая из постели.

Мы не часто выбирались в свет, нам и вдвоем не было скучно. Его самодостаточность не надо было приправлять перцем шумных компаний и пикантностью ночных клубных вылазок. С ним было ровно и спокойно. Когда мы встречались, даже мигрень, мучившая неделями, затихала.

В нем удивительным образом сочеталось несовместимое. Он был идеалист и при этом прагматик, он твердо стоял на земле, но голову ему овевали романтические ветры. У него был дар доходчиво и терпеливо объяснять сложные вещи. Его невежество в области культуры порой обескураживало, но не отталкивало. Было забавно наблюдать за ним в театре: он был нахмурен, неуклюж и насторожен. Мне казалось, он охранял свою мужскую независимость, как заповедник, от моих посягательств. Иногда это забавляло, чаще злило. Он отмахивался от нежных признаний: «Ты меня не знаешь и все себе придумываешь…» А что еще мне оставалось? Придумывать — сладкое занятие.

Кажется, лишь страсть к футболу утоляла в нем тягу к приключениям и риску. Тоже вариант. Одни ходят в бордель или в казино, другие — на Эверест. Иванов ходил на стадион. Его типично мужские истории о футбольных подвигах сперва ставили в тупик: я ждала от него чего-то более глубокого и утонченного. А иногда, когда я видела его возбуждение накануне игры, меня иголочкой покалывала ревность к тому заповедному, куда мужчины все время ускользают… Но чаще он казался похожим на героев Ремарка, скупых на слова и проявление чувств, прячущих под броню независимости свою ранимость.

В сущности, я прекрасно видела, что наши отношения держатся лишь на моем интересе. Перестань я звонить и напоминать о себе, наши встречи сошли бы на нет. Иногда меня охватывало отчаяние, но, пока он позволял себя любить, сама я не могла отказаться от него. Я казалась себе навязчивой, как влюбленная старшеклассница, но оправдывалась тем, что зла ему не делала и больших проблем не создавала.

Я совсем не знала человека, в которого влюбилась. Долго, дотошно, терпеливо его узнавала, но, когда мы расстались, он все равно представлялся мне большим вопросом.

Я так много о нем знала. Знала, что он любит жареную курицу и как он пахнет по утрам сонный. Знала, что он хочет увидеть пирамиды. Что он стеснительный и упрямый. Что умеет быть ироничным и нежным. Что он умен и принципиален. Что он самый лучший…

Странная такая история любви. Бессобытийная. Ни анекдота, ни трагедии не получилось. Нет ни интриг, ни тоски, ни сложных запутанных ситуаций или бурь…

Впервые мое чувство было таким спокойным. Он разрешал мне разделять его одиночество.

Странно.

И как же я была счастлива!

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить