Незнакомые лица городов

О том, что такое оригинальность, уникальность, стиль и мода в разных странах, поразмышлял Эдуард Дорожкин

Незнакомые лица городов

О том, что такое оригинальность, уникальность, стиль и мода в разных странах, поразмышлял Эдуард Дорожкин, который повидал на своем веку немало городов и может в любой точке света безошибочно узнать в толпе француженку, итальянку или немку. Изучая модную карту планеты, наш колумнист пришел к выводу, что на ней еще остались белые пятна…



Вечер. Почти ночь. Шквальный зимний ветер. Настоящая московская метель. Из ресторана «Vaниль» выходят три дамы. Им надо перейти дорогу, и они покорно ждут, пока на абсолютно пустой Остоженке загорится зеленый. Дамам холодно. Они на высоченных шпильках, подчеркивающих изящные лодыжки. В коротких, но не вызывающих юбках. И почти летнем пальто. Которое к тому же не застегнуто: в противном случае не было бы видно ни юбки, ни легкого шарфа на шее, ни аккуратного кулона, призывно спадающего на приоткрытую грудь. Прически у дам — как в рекламе лака для волос. Ни зной Сахары, ни ветра Нью-Йорка, ни ледяное дыхание Антарктиды не могут заставить этих женщин надеть головной убор. Потому что они — француженки и, более того, парижанки. Это особая порода людей. Ее пытаются вывести, копировать вне пределов французской столицы — но ничего не получается, потому что у такого оригинала «списка», то есть копии, быть не может. Вся прелесть этого продукта — в его оригинальности. Шпроты бывают только рижскими.

Еще одна зарисовка. Флоренция. Отель Helvetia&Bristol, место встречи людей богатых духовно с людьми просто богатыми. Я знаю, что пристально разглядывать людей неловко — но и оторваться не могу. За соседним столом сидит дама лет — ну, от семидесяти пяти до ста двадцати, — увешанная таким количеством драгоценностей, что вспоминается Высоцкий: «Ты как елка — стоишь рупь с полтиной. Нарядить — поднимешься в цене». Цвет лица у нее и структура кожи такие, какие бывают только при сочетании почти ежедневных пластических операций с ежедневными же походами в солярий, инъекциями ботокса и втиранием автозагара. На ней брюки Roberto Cavalli и небесно-голубая Birkin. Я не ошибаюсь: именно «на ней» — а лучше сказать «в» ней, потому что эти предметы стали частью ее, неизбежной и необратимой добавкой к естественной физиологии, новой анатомией человека. Воображение легко дорисовывает образ: вилла на одном из флорентийских холмов, старик муж, нежно любимый за предстоящее наследство, дес¬пот, конечно, и, однако, закрывающий глаза на известное всей округе увлечение супруги юными мускулистыми и волосатыми хастлерами.

Токио. Специальные универмаги для «жертв моды». Специальные улицы. Свои кафе. И даже такси особое. Мы, застрявшие в своих представлениях о красоте и роскоши на уровне жемчуга Mikimoto (в котором, право слово, ничего плохого тоже нет), смотрим на них, как на инопланетян. «Жертва моды» — термин, в нем нет отношения, оценки, осуждения, презрения или жалости. Сегодня они все в изумительного оттенка розовом, завтра — в салатовом, послезавтра — все в коже, а ведь еще вчера были в скрученных из льна фуфайках. На них смешно смотреть. Смешно и приятно. Приятно смотреть на человека, который, прежде чем показаться тебе на глаза, провел полжизни в примерочных, парикмахерских и гардеробных, сто раз посмотрел на себя в зеркало, и только убедившись в том, что костюмчик сидит, решил предъявить себя городу и миру.



Мадрид. С директором моды одного из наших знаменитых журналов едем на метро — да, да, даже такие небожители пользуются иногда услугами общественного транспорта. У меня всего два часа, чтобы показать моей спутнице один из самых необычных городов Земли. Я несколько переживаю: времени в обрез, на самолет опаздывать неохота. Так вот, мы едем в метро из аэропорта Барахас. И город, о котором я должен рассказать, с любезностью испанского гранда делает это за меня. «Боже, да тут сплошной Альмодовар», — говорит директор моды, входя в вагон. И в самом деле, абсолютно все люди, собравшиеся в вагоне, — не просто люди, «народ», что-то неопределенно-массовое, скотское, они все — персонажи. Вернее — каждый из них. Вот пожилой господин в песочном пиджаке и желтых вельветовых штанах (Господи! Верни этот материал в моду! Нет больше сил жить без него!). Он провожал на самолет подругу молодости, у которой семья теперь в Аргентине. На нем клетчатая кепка, и он твердо намерен проследовать в бар, это очевидно. Вот молодая женщина — совершеннейшая Виктория Абриль из «Высоких каблуков». Она то ли убила, то ли убьет, то ли еще решает, убивать или простить, ну его к чертям собачьим, мало ли в Испании донов Педро. Вот молодой человек, любитель Сатаны и фанат Мэрилина Мэнсона. Страшен как ядерная война, затянут в черное, на рюкзаке — крест, кресты вообще повсюду, губы алые, подглазья тщательно затемнены. И тем не менее: он — факт искусства. В мире, и особенно в Европе, которую упрекают в бескультурье, живого, праздничного, нарядного искусства, пусть даже такого неоднозначного, как 17-летний демон из мадридской подземки, намного больше, чем у нас — в обители нетелесного, нематериального Духа.

Лиссабон. Старейший район. Баррио-Альто. Воскресный день. В кафе у стойки стоит человек. Он ходит сюда лет семьдесят и намерен проходить еще столько же. У нас в Москве он сошел бы за тихого сумасшедшего. На нем штопаный, но чистый костюм, понтярские, с поднятым мыском туфли и такая, товарищи, шляпа, которую можно встретить, ну разве что копаясь в реквизиторской какого-нибудь очень старого театра. Синего цвета шляпа с белой окантовкой — еще куда ни шло. Острая геометрия — пожалуйста. Но вдобавок она еще была и кожаная. Хорошо, что изобрели мобильники — и в минуты особой печали я открываю это фото и говорю себе: Эдик, держись, достойно можно выглядеть в любом возрасте, при любом доходе, в самых печальных обстоятельствах.

Берлин. Сто метров от вновь отстроенной резиденции канцлера ФРГ. Берег Шпрее. Прямо на землю выставлен патефон. Рядом с патефоном выстроилась батарея бутылок — видимо, празд¬ник задуман нешуточный. Картину дополняет шезлонг — один на всех, и канделябры, подставок для которых тоже не нашлось. Через некоторое время начинают стекаться гости: дамы все — в вечерних платьях в пол, мужчины — во фраках и смокингах. Оказывается, дресс-код. Один раз в году эти люди собираются для того, чтобы вдоволь потанцевать венские вальсы. Очевидное несоответствие «интерьера» вечеринки ее задаче их не смущает: в процессе превращения из человека в персонаж представление о том, как «должно быть», притупляется. Потому что на самом деле, как должно быть — никто не знает. Как в Лиссабоне? Как в Мадриде? Как в Париже? Или как во Флоренции?

Я бы хотел спросить: или как в Москве? Но увы, Андрей Бартенев и какая-нибудь Надя Сказка, умеющие одеться персонажами, до сих пор считаются в Москве чем-то вроде человеческой аномалии. А больше и вспомнить некого. Хоть на лимузине перемещайся, хоть на метро.

Фото: Rizzoli/Fotolink

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить