Пролетая над гнездом кукушки

Отношения / Семейные узы / Пролетая над гнездом кукушки Пролетая над гнездом кукушки Моя бабушка, папина мама, жила в Париже.

Пролетая над гнездом кукушки


Отношения / Семейные узы / Пролетая над гнездом кукушки

Пролетая над гнездом кукушки
Моя бабушка, папина мама, жила в Париже. А я вместе с папой и мамой — в СССР, в закрытом военно-промышленном городе Свердловске (ныне Екатеринбург) ж Бабушку я воспринимала довольно индифферентно, как нечто экзотическое, наезжающее раз в году в Москву (в Свердловск не пускали) с пятью чемоданами подарков. Лет в десять до меня дошло, что бабушка бросила папу, когда он был еще довольно маленьким. И чем старше я становилась, тем сложнее мне было понять, как же это можно растить-растить сыночка, а потом отдать его — навсегда! — бывшему мужу и не удавиться с горя? Бросающие своих детей женщины совершенно не обязательно про¬исходят из социального дна. Да, бывают какие-то ужасающие истории — беженки, нищие… Но есть и женщины из благополучных с материальной точки зрения семей, и даже с высокопоставленными родителями. Вот, например, у Алены было все, о чем только может мечтать барышня в 20 лет. Фигура — стройная; волосы — натуральный блонд; квартира трехкомнатная в центре Питера (пусть родительская, но они все равно работают за границей); машина «Дэу Нексия» 1996 года; кредитная карточка (на которую от папы с мамой регулярно поступала вполне сносная сумма денег); студенческий билет и мобильный телефон. А еще имелись поклонники — в количестве трех штук, с которыми она в свое удовольствие занималась сексом. Кроме того, она много путешествовала: то к папе с мамой, то в Индию, то в Кению… Одевалась Алена на манер не то инков, не то ацтеков — в свободные цветастые вещи из грубых натуральных тканей, поэтому, когда она как-то вдруг за пару месяцев довольно сильно, по ее стандартам, растолстела, этого практически никто не заметил. И она тоже особенно не волновалась. Она вообще расстраиваться не любила. Скажем, могла бы начать переживать по поводу отсутствия месячных — но не переживала, потому что частенько меняла часовые пояса и считала, что организм просто никак не может под это подстроиться… Как-то ехала она на своей «дэушке» в сторону института и вдруг почувствовала, что сиденье под ней внезапно промокло. «Так, — подумала Алена, — только энуреза мне еще не хватало». Она остановила машину, вышла, и тут ее скрутил острый приступ боли внизу живота. Она едва отдышалась, совершенно не соображая, что с ней происходит. Прошло где-то полчаса — опять боль. Алена вспомнила о медицинской страховке и по мобильному вызвала себе «скорую». Врачам она объявила: «Похоже, у меня аппендицит». Врачи почему-то молчали и смотрели на нее так, что Алена решила: дело плохо, жить ей осталось всего ничего. Приступы боли продолжались, становились все чаще и чаще. В больнице ей объяснили, что она рожает. Мне почему-то довольно часто попадались истории о девушках, которые замечали, что они беременны, только в процессе родов (особенно меня веселил телесериал «Скорая помощь»). После того, как ты сначала две недели усиленно думаешь, куда подевалась менструация, потом два месяца активно обнимаешь унитаз, а потом еще месяцев пять-шесть ежеминутно прислушиваешься к толчкам и ворочаниям внутри себя, честно говоря, трудно понять, как всего этого можно не заметить! Так вот, оказывается, можно. Девушки, с которыми это случается, в том числе Алена, НА САМОМ ДЕЛЕ не понимают, что они вынашивают ребенка. Беременность для них — нечто настолько чуждое, что им легче вообще не замечать факта ее существования, чем смириться с ним или сделать аборт. В результате все это время они чувствуют себя великолепно, отсутствие месячных объясняют сменой климата или стрессом; шевеления принимают за газы; живот у них обычно очень маленький, никакого токсикоза и повышенного давления нет в помине… Есть, правда, и второй вариант — когда все очень плохо, весь набор ток¬сикозов, тяжелейшие роды — и ребенок воспринимается как первопричина всех бед. Чаще всего это истории, когда она хотела, чтобы некий мужчина бросил семью и женился на ней, и поэтому забеременела. Но мужчина семью не бросил и на ней не женился. Ребенок был средством, а поскольку цель достигнута не была, средство оказывается ненужным. Тогда беременность переносится с большим трудом, шевеления окрашены в болезненные тона. Начинаются какие-то жуткие рассказы: «Плод так сильно толкался, что сломал мне ребро». Ребенок воспринимается как агрессор и причина всех неудач — и она стремится от него отказаться. Ей кажется, что следующий, который будет рожден в любви, будет другим. И от этого встречаются женщины, которые бросают уже не первого. В процессе обследования выяснилось, что у Алениного ребенка — поперечное предлежание, а шейка дважды обмотана пуповиной. Через час она уже лежала на операционном столе, еще через час посредством кесарева сечения на свет был извлечен младенец женского пола весом 2 кг 100 г. Алена пребывала в отключке — и это было как раз то, чего она в этот момент больше всего желала. Когда она пришла в себя, первое, что она сказала: «Только не давайте мне его». Два дня прошли в постоянных разговорах с медперсоналом. Ее уговаривал весь роддом. Говорили, что у нее есть все условия, что девочка у нее здоровенькая и отлично кушает… Алена ничего не желала слушать и только повторяла: «Куда я ее дену?» Когда пришло молоко, она потребовала таблетки, чтоб его остановить: «Какая мерзость, я чувствую себя коровой». Как только она поняла, что может ходить после операции, тут же написала расписку, забрала вещи и ушла. Через 10 дней она уже была у родителей в Швейцарии. О ребенке она им не сказала. Как не рассказывала никогда ни о чем. Собственно, Алену воспитывали не родители, а бесконечно менявшиеся няни. А папа с мамой в это время истерически делали карьеру — особенно мама, необыкновенно гордившаяся тем, что из простой детдомовской девочки смогла вырасти в ценного специалиста. В это же время в соседнем роддоме лежала Мадина, беженка из Осетии. Она живет в бараке, моет подъезды. Там же живут ее парализованная мать и отец-алкоголик. У нее самой муж-дворник с зарплатой 1300 рублей, любитель гульнуть, и трое детей. Она рожала четвертого, и мысль о том, чтобы оставить его в роддоме, почему-то не пришла ей в голову. На протяжении всей истории человечества матери, бросавшие совершенно здоровых детей (не говоря уже о больных), были всегда. И в первобытные времена, и в Золотом веке, и в годы просвещенной монархии… Советский Союз, разумеется, не был исключением. Очень у нас любили написать на эту тему в «Правде» разгромную статью или снять художественный фильм с выдавливанием слезы. Подобные дамы удостаивались обычно определения «кукушка» и клеймились всеми доступными коммунистической пропаганде средствами. Общество их яростно ненавидело и презирало. Детских домов от этого меньше не становилось. Более того, когда в перестроечные годы наконец дошли руки до подсчета «отказных» детей, выяснилось: а) размеры этого явления у нас в стране чудовищны; б) оно имеет тенденцию к неуклонному росту. Прокомментировать это явление я попросила семейного психолога, преподавателя Института практической психологии и психоанализа Инну Хамитову. Совсем недавно в Центре психического здоровья РАМН было проведено исследование, в котором психологи и психиатры пытались понять сам механизм этого явления и те причины, по которым матери отказываются от своих детей, бросая их в роддоме. Сравнивались две группы женщин: те, которые оставляют детей в роддоме, и те, которые не оставляют. Условия и у тех, и у других — одинаково ужасающие, денег нет, мужа нет, нормально жить негде. Оказалось, что ни материальный, ни социальный фактор здесь особой роли не играет. Зато большую роль играет семейная история. Семейная история мамы-отказницы такова. Она росла в семье либо неполной, либо такой, где семейные связи не были сильными. У нее была бесконечно холодная мама, которая отвергала ее (не обращала внимания, сдавала в детдом, интернат, на пятидневку, абсолютно забрасывала в подростковом возрасте). Сама же мать отказницы в свою очередь отвергалась в детстве своей матерью (бабушкой отказницы) психологически — ее кормили-поили, но не любили, слишком много времени посвящали карьере в ущерб общению с дочерью, уезжали на комсомольскую стройку и отдавали кому-то бесконечно далекому. Или бабушка эта была в депрессии — то есть ухаживала механически, если вообще ухаживала, а не лежала носом к стенке. У матерей-отказниц не было никого, замещающего маму: бабушки, тети, сестры. В результате у нее не сформировалась материнская позиция и она понятия не имеет, как обращаться со своим ребенком. Единственное желание (разумеется, подсознательное) отказницы — это получить любовь собственной мамы. Она слишком зависима от этих отношений. Она все еще считает, что ей нужно маме что-то доказать, причем отношения у них могут быть и чересчур близкие, и крайне враждебные. Она все время вспоминает о том, какая у нее плохая мать. Она находится с ней в постоянном внутреннем диалоге. Таким образом, несмотря на то, что в физиологическом смысле девочка давно уже выросла и превратилась в женщину, возможно, сделала неплохую карьеру, удачно вышла замуж и вполне успешна в социальном плане, по своей внутренней сути она продолжает ощущать себя маленьким, беззащитным, никому не нужным ребенком. И для того, чтобы самой захотеть стать матерью, ей в первую очередь надо вырасти в психологическом смысле и начать жить собственной жизнью. Вот классический пример. Обследуемая К., 1969 года рождения. Поступи¬ла в роддом без обменной карты, так как у гинеколога во время беременности не наблюдалась. Роды протекали без осложнений, на свет появилась девочка. С рождения К. жила с бабушкой и дедушкой со стороны отца, родителей практически не видела. Там ее обожали и она была счастлива. Когда ей исполнилось 5 лет, бабушка умерла, и К. переехала жить к папе с мамой. «Мама меня либо не замечала, либо придиралась по мелочам и била». Папа — «умница, из хорошей семьи», но алкоголик, «20 лет назад подхватил триппер, мама на него обиделась, и с тех пор родители спят порознь». «Наверное, моя мама такая, потому что выросла в детском доме. Мамину старшую сестру бабушка отдала воспитывать соседке, а маму сдала в детдом». Три года К. прожила с человеком, который бросил ее, узнав о том, что она забеременела. Она сделала аборт. Год назад К. познакомилась с другим мужчиной, стала жить с ним, но он ушел от нее, когда она была на 7-м месяце беременности. Мама К. сказала, что «одной ей ребенка не вырастить». К. согласна: «Без меня девочке будет лучше». Основных «причин», выдвигаемых в качестве оправдания отказа, немного: денег нет, учусь, жить негде, еще не время… Только для одной это аргумент, а для той, что живет в бараке, — не аргумент. Вывод довольно грустный. Устранять это явление — отказ от ребенка — с помощью социальных мер: назначать пособия, сулить всяческие выгоды, давать квартиры — практически бесполезно (хотя наше государство и этого не делает). Это сможет лишь удлинить цепочку: от ребенка откажется не эта женщина, а ее дочь. Инна Хамитова рассказывает, что, когда эти исследования только начинались, персонал роддома, в котором работали психологи, очень просил их не уговаривать женщин изменить решение и во что бы то ни стало забрать ребенка. Говорили, что у них раньше уже были другие психологи — уговаривали мам не бросать деток. Уговаривали так интенсивно, что в результате мамаши (а женщина после родов находится в довольно внушаемом состоянии) забирали младенцев домой, но доносили ровно до первого подъезда, скамейки в парке или вовсе мусорного контейнера — вдруг наступало озарение: «В роддоме мне заморочили голову. Зачем он мне!» «Вылечить» отказницу можно, только помогая ей сформировать материнскую позицию, — дело это долгое, поскольку затрагивает глубинные психические процессы. У Хамитовой была 25-летняя клиентка, назовем ее Светланой. Мать Светланы, родив ее, в роддоме влюбилась во врача. Когда Свете было 2 месяца, состоялся развод и ее мать создала вторую семью. Отец тоже в одиночестве не остался. В результате ее воспитывала бабушка по материнской линии. Бабушка только что похоронила мужа, и заботы о младенце помогали ей пережить утрату. При этом внучку она держала в ежовых рукавицах, чтобы та «не выросла такой же распутной, как ее мать». Сама мать практически не появлялась. В 23 года отличница и активистка Света вышла замуж за человека, который лишил ее девственности, — считала это достаточным основанием для брака (что совершенно естественно при такой системе воспитания). К тому же ей очень хотелось уйти из дома и зажить своей жизнью, почувствовать себя взрослой женщиной, а не вечно виноватым ребенком. Через 2 месяца она поняла, что ее муж — наркоман со стажем, да еще и ВИЧ-инфицированный. Сама она чудом осталась здорова. Она никогда бы не бросила своего больного мужа, если бы не ее научный руководитель, который заставил ее развестись и выйти за него. Свою беременность в новом браке она восприняла как «кару за предательство» и хотела сделать аборт. Муж сказал, что в этом случае выкинет ее на улицу. Она еле перенесла токсикоз и все тяготы беременности, до последнего дня не прекращая работать («Только на работе могла чувствовать себя человеком, а не какой-то маткой»). Родившаяся девочка вызывала в ней очень разные, порой враждебные, пугающие ее чувства. Иногда она не могла заставить себя взять ребенка на руки: «Когда младенец орал, я все время боялась, что не сдержусь, уроню его на пол и начну пинать ногами». Инна работала с ней три года и считает терапию удачно завершенной. В результате Светлана смогла полюбить и принять своего ребенка — но только после того, как сумела простить свою бабушку и маму. Теперь она беременна второй раз и испытывает удивление от того, что ей это приносит удовольствие. Кстати, если бы первым ребенком у Светланы был мальчик, ей, возможно, было бы легче его принять — соответствующая тенденция существует. Может быть, это связано с тем, что изначально в нашей культуре считалось: мальчики ценнее, чем девочки. И когда женщина рождает мальчика, у нее появляется ощущение, что этим она утвердила свой статус. От роли «кукушки» не застрахована ни одна женщина, не получившая необходимую порцию материнской любви. Существуют определенные признаки готовности к материнству: женщина думает об этой вероятности с позитивной окраской («Когда-нибудь у меня будет ребенок, и это трудно, но здорово»). Если тревога по поводу трудностей зашкаливает или девушка считает материнство уделом низших слоев (женщин-самок) — я, дескать, такая высокая и интеллектуальная, зачем мне делать то, что умеет любая свиноматка, — это достаточное основание для того, чтобы подумать: что происходит в моей душе, живу ли я своей жизнью или повторяю то, что уже было до меня с моей мамой, бабушкой. И, возможно, обратиться к психотерапевту. Была у меня подружка. И когда я разговаривала с Инной Хамитовой о «нормальных» девушках, которые не хотят иметь детей, вдруг я ясно вспомнила одну картину: лежим мы с этой самой подружкой в Серебряном Бору на пляже, загораем. Лет нам по 18−19. Она девушка красивая, с отличной фигурой. И вот, рассматривая свои длинные ножки, она вещает: «Понимаешь, я не жена, я любовница. Ты себе меня представляешь подтирающей детишкам задницы? Или с поварешкой в руке? Нет уж, я — это платье для коктейля и шпильки. И много денег. И немножко бизнеса, понимаешь?» Я понимала, но сочувствовала. Теперь сочувствую еще больше: ее мать умерла от рака, когда она была в шестом классе. Отец больше не женился и даже любовниц в дом не водил. Она все-таки вышла замуж. Но с поварешкой по кухне перемещался муж, а с детьми у них, кажется, так и не получилось: какие-то бесконечные драмы с невынашиванием ребенка. Инна Хамитова говорит, что это вполне закономерно — потому что лечить этой девушке надо в первую очередь не гинекологию, а душу.

Со стороны: ЕЛЕНА, 30, референт: «Мне кажется, женщина ничего ужаснее сделать не может. Конечно, материнское чувство не появляется в первую минуту после родов. Но, когда мою дочку на четвертый день ее жизни отправили в больницу, я чуть с ума не сошла, что ее у меня забрали. Я могу головой понять — но не оправдать! — женщин, которые оставляют больных детей, даунов, понимая, что у них не хватит душевных сил их растить. Но как можно бросить здорового ребенка! Из-за денег? Я думаю, было бы желание — деньги всегда найдутся».

ЮЛЯ 22, студентка: «Я стараюсь не судить о таких женщинах категорически. V каждой своя история, и с каждой надо разбираться отдельно. Мало ли у кого как жизнь сложилась… Я гораздо более отрицательно отношусь к матерям, которые держат своих детей при себе и при этом плюют на них. Я из-за этого даже разорвала отношения с двумя своими довольно близкими подружками».

ОКСАНА, 18, почтальон: «Я пока что заводить детей не собираюсь, но мне даже в голову не приходит, что ребенка, которого ты 9 месяцев в животе носишь, можно подарить государству. Такое могут делать только слишком эгоистичные бабы. Я таких на дух не выношу. Не знаю уж, что должно со мной произойти, чтобы я передумала. Разве что если меня саму паралич разобьет…»

СВЕТЛАНА, 41, инженер: «Я сама много лет пыталась забеременеть, но из-за эндометриоза так и не смогла. И этих, которые детей рожают, как кошки, а потом еще и бросают… ох, как я их ненавижу. По‑моему, они должны нести за это уголовную ответственность. Раз ребенок отправляется в детдом, пусть она, голубушка, покукует на зоне».

АЛЕВТИНА, 28, гинеколог: «Я не большая сторонница искусственного прерывания беременности, но когда я вижу какие-нибудь передачи по телевизору о Домах ребенка, то думаю: Господи, сколько несделанных абортов! Удивительно, насколько женщины бывают безответственными. Животные и те себе такого не позволяют».

Марианна Орлинкова

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить