Все о ботоксе

— Вы только не обращайте внимания, — сказала Анжелика, присаживаясь за столик в кафе, — что я лицемерно улыбаюсь. Понизив голос, она объяснила: — У меня ботокс…

Все о ботоксе

Минутой раньше я сказала Маше:
- Вот увидишь, сейчас придет Анжелика, как всегда, опоздав, и тут же начнет тараторить.
А мы сто лет не виделись. Сто лет, точно. Не меньше. Когда-то мы учились в институте, и Анжелика была по тем меркам здорово старше нас — года на три. Она уже успела где-то поучиться, глотнуть настоящей жизни, имела (ну, или говорила, что имела) нескольких бойфрендов (одновременно!) и жила в съемной комнате на Фонтанке. А потом Анжелика стремительно-неожиданно уехала куда-то за границу, Маша вышла замуж, родила сына, потом снова вышла замуж, родила нового сына… И я чем-то занималась. Сразу и не вспомнить чем. А теперь вот дочь. Которой год. Точнее, год и два.
И мы снова вместе. Как тогда. Только на пальцах новые кольца поверх старых. На сердце — новые шрамы. А в уголках глаз — едва заметные морщинки. У нас с Машей.
Анжелика не затараторила. Она медленно, четко, едва ль не по слогам сказала, что у нее ботокс. А выводы мы должны делать сами.
Это, я думаю, новая эпоха в моей жизни — время, когда однокурсницы начали колоть ботокс. И теперь можно примеряться мысленно к этому факту, так же, как раньше я примерялась, когда какая-то подруга первый раз поцеловалась. Или стала жить с парнем. Вышла замуж. Родила ребенка. Возглавила свою компанию. А теперь вот наступило время рассматривать предательские морщины, а засыпая, не считать овец, а думать: пора — не пора…
- Я теперь не тараторю, — странно-медленнно сообщила Анжелика. — Ботокс мешает. Очень трудно говорить. А улыбку вообще приходится натягивать, потому она и лицемерная. Кстати, бюджетно сделала. Двадцать четыре тысячи. В Питере это стоило бы больше пятидесяти.
Я не знаю, дорого это или дешево. Судя по тому, сколько мы потратили в этом месяце, — дешево. А судя по тому, сколько я заработаю в следующем (у журналистов месяц на месяц не приходится), — дорого.
- А где ты сейчас живешь? — спросила я Анжелику.
- В Голлашке, — небрежно бросила она. И растолковала — опять же для кормящих-слабоумных: — в Голландии.
А я живу на Софьи Ковалевской, и если бы Анжелика меня спросила, где я живу, я бы могла ответить так же небрежно. Мол, на Софке. Но не стала бы. Я Софку жалею. Что у нее не было счастья в личной жизни. И немного завидую. Что у нее было любимое дело и полная в нем реализация. А у меня — статьи заказаны и не написаны, подаренные книжки не прочитаны и…
…ну и подумаешь! Зато у меня секс есть.
- А секса в Голландии нет, — будто прочитала мои мысли и опередила меня с ответом Анжелика.
- Как? — не поняла Маша, — вообще нет, или у тебя лично нет?
Анжелика углубилась в карту вин.
- Сколько не виделись? Лет пятнадцать? — уточнила я и оглядела нас критически. И усмехнулась. Так, скорее над собой, чем над остальными, время над нами не властно?
(Яська легла на кафельный пол и попробовала его лизнуть. Официантка брезгливо взвизгнула: «Он лижет!» Я меланхолично, не отрывая глаз от Анжелики, поправила: «Она»).
- Какие пятнадцать? — с усилием нахмурила ботоксные брови Анжелика. — Девять. Девять лет назад я тебя видела на платформе на Ленинском проспекте, помнишь? Я была со своим козлом. Как сейчас помню, я говорила козлу: «Знаешь, у нас в группе была Ирка. Такая умная девчонка, прям как я. А может, — Анжелика понизила голос, — даже умней». И вдруг видим — ты!
Да, я вспомнила этот день. Точнее, эту почти ночь. Я на последнем поезде метро ехала с катеров, где работала экскурсоводом. Я была уставшая, сгоревшая на солнце, пыльная и голодная. И тут (звучит музыка из «Шербургских зонтиков») из-за колонны выплывает Анжелика с джентльменом, холеная, напудренная (в хорошем смысле этого слова), в синих камнях на пальцах. И за ней белой ночью стелется облако духов. Ух!
Бывают такие встречи — когда вроде и рад. Но в то же время как-то и не очень. И думаешь: лучше бы тот, кто организует встречи, там, наверху, по-другому бы перетасовал свою колоду. Чтобы у тебя — синие камни на пальцах, а у нее, у Анжелики, потертые джинсы и рюкзак за плечами. Но нет, он, кто наверху, не может иначе. Наверное, потому, что у тебя нет синих камней, а у Анжелики — потертых джинсов.
Я никогда не думала о том, что я умная.
Никогда.
Надо же — умная. Ха-ха.
Я вспомнила и тот день, и платформу на Ленинском. И вспомнила, о чем мы с Анжеликой тогда разговаривали. О наших однокурсницах, которые, как и Анжелика, вышли замуж, проигнорировав при этом соотечественников.
- Аньке повезло, — продолжила Анжелика разговор девятилетней давности. (К Анжелике подошла официантка, постояла в ожидании заказа, но, так и не дождавшись его, удалилась). — Жизнь удалась. Муж — миллионер. Молодой. Сорок три. А вот Инка прогадала. Сидит теперь в итальянской провинции, скучает.
Считайте, что я упала с другой планеты. Я не могу представить себе Инку, которая «сидит теперь в итальянской провинции, скучает». Не могу. Никто бы не смог представить скучающую Инку в итальянской провинции, если б знал ее. Инка не создана для скуки. Ростом с Петра Первого, с голосом Монтсеррат Кабалье, с сексуальностью леди Чаттерлей, с неизменной сигаретой во рту, с довлатовским чувством юмора, и, думаю, с его же вместительностью винно-водочных изделий.

***

Встретиться с однокурсницами — это будто вернуться обратно. Только с багажом. Муж, ребенок, кандидатская, бриллианты (некрупные) на пальцах, ну и — я уже говорила — едва заметные морщинки у глаз. Если честно, их почти и нет — у меня хороший, дорогой крем.
Встретиться — это я быстро. Вжик! — кисточкой по щеке. По второй. Блеск на губы. Лак на ногти. Серьги в уши. Яську в зубы. То есть в коляску. Шарик в Ясю. В Ясину ладошку. И вперед. Напоследок брызнув на себя духами — все ж таки не на детскую площадку иду.
Встретиться с однокурсницами… Это немного грустно. Это как все то же самое, что и десять-пятнадцать лет назад, но в другом качестве.

- Мне врач сказал, что теперь мне нельзя нервничать, кричать, улыбаться, смеяться и так далее. Так и сказал: «Спокойствие, только спокойствие. Ваше лицо должно выражать высокомерность и невозмутимость». И вот теперь я, -Анжелика посмотрела на нас, демонстрируя результат деятельности врача, — высокомерна и невозмутима. А, ну да! Я, кстати, спросила его насчет орального секса.
- И? — в один голос оживились мы с Машей. Яся подняла голову, перестав катать машинку по полу.
- Он задумался, а потом сказал: «В России — можно. В других странах лучше воздержаться». Думаю, он побоялся вырыть себе яму. Мол, а вдруг?
Мы с Машей улыбнулись. Не от «вдруг», а от «в других странах лучше воздержаться». Смешной рецепт.
- Я ни о чем не жалею, — сказала напоследок Анжелика. — Получу вид на жительство. Поднакоплю денег. Вернусь. Буду что-то здесь делать. Нет, не жалею. У меня, — сказала она с интонацией стареющей актрисы, диктующей мемуары, — были ведь и романы, и интрижки, и… И к тому же город, в котором я живу, неплохой. Считается курортом. В нем много… как это по‑русски? — facilities. Что за город? Да вы его не знаете, наверное. Небольшой. На Северном море. Гаагу слышали? Вот, недалеко от Гааги. Голландцы, кстати, очень удивляются, когда слышат «Гаага». На голландском «Гаага» будет «Денгаах». А знаете, как по‑голландски «доброе утро»? «Хуйе морхен»! Доброе, представляете? Доброе голландское утро.
Анжелика опустила голову. Подумаешь, ботокс. Ботокс только на морщины влияет. Точнее, на мимику. Слез он не касается.
А может, и показалось.
- А немецкий я забыла, кстати. Наглухо. Когда бываю в Германии, говорю: Bitte… — Анжелика посмотрела на меня, потом на Машу, и я сразу вспомнила наши лекции по немецкому, немку, смешливую, веснушчатую, ее магнитофон с записями диалогов, немецкими песенками и стишатами, «ер вар айн кляйне юнге»…
И Маша, кажется, вспомнила все то же самое, и нам стало немного щекотно в носу, как если бы мы вдруг оказались в той аудитории с видом на Неву, а за окном весна, и солнечные зайчики, и пыль на шкафах, и до Летнего сада рукой подать, и пятница, и горячие бутерброды в институтском буфете, и…
- Я говорю: Bitte… schon, — закончила Анжелика. — И больше ничего сказать не могу.

***

А потом мы сидели с мужем на диване — Яська угомонилась только к полуночи — и я пересказывала:
- Ну представляешь? Ботокс. За двадцать четыре тысячи. Думаешь, это дорого? Нет, не дорого. И еще она не выучила голландский. С любовниками по‑английски, в магазинах — по‑русски. Так и говорит: «А зачем мне голландский, что мне с ним делать? В магазинах состав мне спрашивать не надо — я и сама могу прочитать. Советы мне ничьи не нужны. А упаковка… Упакуют и так, если что». И еще она, чуть что, говорит: «Не знаю, как это по‑русски сказать». И переходит на английский. А сын у нее здесь. Представляешь? С мамой. А она — там.
А еще я так и не поняла, чем она там занимается. Ну, то есть совсем. Четырехкомнатные апартаменты, однокомнатная квартира, книжки на русском, рынок, который «не прощупать», вязаные «в русской манере» шапки… Я пила глинтвейн. Но меня не задело. То есть совсем чуть-чуть, по касательной. Эй, ты слышишь меня? (Муж уткнулся в книжку.) Ты бы хоть посуду помыл, а? Слышишь? О, Господи…
- Господи, — муж поднял глаза в небо. Точнее, в потолок. — Не слушай ее, пожалуйста. Она сама не знает, чего хочет. Слышишь, Господи?

ТЕКСТ: Ирина Питерская

 Нажми «Нравится»и читай нас в Facebook
Комментарии

Комментировать могут только авторизированные пользователи. Пожалуйста, войди или зарегистрируйся.

Текст комментария
Всё, что нельзя пропустить